Бронислав Пилсудский
Фольклор сахалинских нивхов



ISBN 5-88453-039-0  © Сахалинское книжное издательство, 2003
05 Д(03) - 2003         ©
Институт наследия Бронислава Пилсудского,  2003



Русский перевод нивхских текстов Б.О. Пилсудского хранится в Санкт-Петербургском филиале Архива Российской Академии наук. Ф. 282. Оп. 1. Ед. хр. 142. Перевод в основном выполнен Б.О. Пилсудским.

Подготовка к публикации и комментарии А. Б. Островского, доктора исторических наук, старшего научного сотрудника Российского этнографического музея. Работа по публикации выполнена в рамках проекта по восстановлению научного наследия Б.О. Пилсудского KBN 1HO1D 013 17.


Мировоззренческие модели нивхов


Мировидению нивхов (гиляков) - малочисленного народа древне­го населения низовьев реки Амур и северного побережья острова Саха­лин - присущи многообразие и одновременно лаконичность, конкрет­ная зримая связь с главными хозяйственными занятиями, охотой и ры­боловством, и при этом вдохновенная обобщенность мысли.
Фольклорная традиция нивхов - обряды, верования, мифологичес­кие повествования - еще столетие назад, в конце XIX - начале XX в., сохраняла свое первозданное богатство, религиозно-философскую связь с природной средой и внутреннюю целостность.
Главные компоненты, черты самобытной традиционной культуры нивхов запечатлены и в силу этого стали известными мировой науке уже в первой трети XX в. благодаря трудам крупных российских уче­ных - Л.И. Шренка, Л.Я. Штернберга, Е.А. Крейновича; в середине - второй половине XX в. этнография нивхов была успешно продолжена работами Ч.М. Таксами, нивха по происхождению, доктора историчес­ких наук, а также сахалинскими учеными - А.С. Колосовским, М.М. Прокофьевым, Т.П. Роон и др. Каждый из этих исследователей, отдавая дань изучению материальной культуры нивхов (хозяйственных занятий, жилища, социально-родовых отношений), внес вклад и в описание различных форм духовной культуры, а именно промысловых культов, шаманского ритуала, лечебно-магических амулетов, сбор со­ответствующих экспонатов (для Музея антропологии и этнографии - «Кунсткамера» в Санкт-Петербурге) и, наконец, в запечатление изус­тно передававшихся, а иногда создававшихся экспромтом мифологи­ческих текстов.
Наибольший вклад в письменную фиксацию, изучение мифопоэти-ческих повествований нивхов принадлежит Л.Я. Штернбергу и Б.О. Пилсудскому, оказавшимися на Сахалине в 1890-х гг. в качестве политических ссыльных и в течение ряда лет собиравших фольклорные тексты, записывая их на двух языках (для записи на языке оригинала Пилсудский использовал русский, а Штернберг - латинский алфавит, дополнив его специальными знаками, чтобы передать особенности фонетики), русский перевод выполнялся ими с помощью самих нив­хов-сказителей. Первая публикация крупного мифологического текста на двух языках, снабженная лингвистическим, фольклористическим комментарием, осуществлена Штернбергом в 1900 г.; спустя восемь лет уже отдельной книгой, с филолого-этнографическим предисловием и комментарием, им были подготовлены к публикации сорок два текста [Остр-1] (в их числе девять записаны от нивхов Пилсудским, переданы им для научной публикации Штернбергу [Остр-2]). По объему фольклорных текстов, зафиксированных в конце XIX - начале XX в., первенство принадле­жит, по-видимому, Пилсудскому: более 300 стр., всего более 80 текстов различной протяженности, хранятся в петербургском академическом собрании - они как раз и образуют содержание данного издания [Остр-3]; еще 285 стр., находившихся в Польше, утрачены в 1930-х гг.; наконец, об­ширная любовная лирика нивхов, только частично опубликованная самим Пилсудским, а ныне благодаря поисковым усилиям, энергии В.М. Латышева и Т.П. Роон возвращенная науке [Остр-4] и публикуемая ими, а затем Е.С. Ниткук на страницах журнала «Известия Института насле­дия Бронислава Пилсудского», начиная с 1998 г.
Наиболее ценным и содержательным источником, запечатлевшим цельное мировоззрение нивхов, выступает совокупность мифологи­ческих повествований, собранных Б.О. Пилсудским, Л.Я. Штернбер­гом, а также, в 1919-30 гг., Е.А. Крейновичем, учеником Штернберга, выдающимся этнографом и лингвистом. Значительная часть нивхских текстов, записанных Крейновичем, опубликована (в основном только на русском языке) в его статьях, вышедших в 1929-1980-х гг., и его кни­ге «Нивхгу» (1973); кроме того, обширный корпус текстов, большая часть которых зафиксирована им по-нивхски и не переведена, хранит­ся в Южно-Сахалинском областном музее, еще не введен в научный оборот. Только опираясь на изучение всего массива текстов, собранных
этими тремя учеными, и соотнося его с описанием этнографических реалий, можно составить целостное представление о традиционном менталитете.
В середине - второй половине XX в., при том что мировоззрение нивхов уже утрачивает прежнюю цельность, важную роль для его ре­конструирующего понимания представляют также сравнительно поз­дние собрания - в первую очередь, повествования, записанные и опубликованные нивхским писателем В.М. Санги; интересны и не­большие собрания текстов, содержащиеся в работах Ч.М. Таксами и нивхского лингвиста ГА. Отаиной. Опираясь на весь объем собран­ного и известного к началу 1990-х гг. фольклорно-этнографического материала, включая и обширные собрания ритуальных предметов нив­хов (утварь, лечебно-магические амулеты), хранящиеся в Санкт-Пе­тербурге, в крупнейших этнографических музеях России с конца XIX - первой половины XX в., мы попытались реконструировать системные черты традиционного мировоззрения нивхов, иначе говоря, обнару­жить и на современном научном языке описать способы его функцио­нирования на этот исторический период [Остр-5]. Излагаемая ниже модель мировидения нивхов поможет читателю увидеть в публикуемых тек­стах не просто необычайные истории, но весьма действенную состав­ляющую их восприятия и мышления.
Уже начиная со Шренка, Штернберга и Пилсудского, исследовате-ли-нивховеды подчеркивают архаичность и, возможно, первоздан-ность мыслительных форм, присущих различным фактам духовной культуры нивхов: а) способам классификации, что нашло отражение в сосуществовании около тридцати различных разрядов имен числи­тельных, когда исчисляемые объекты объединяются в разные группы в зависимости от их формы, размера, назначения и др. черт; б) их систе­ме религиозных представлений, почти замкнутой (по сравнению с со­седними народами, у которых значительно большую роль в их мирови-дении играл шаманизм) на почитании природных стихий; в) лаконич­ному, по сравнению с другими народами Амуро-Сахалинского регио­на, набору персонажей, фигурирующих в мифах и подразумеваемых в композиции лечебных амулетов; при этом наблюдается не меньшая, а даже большая сложность, изощренность в конструкции лечебных амулетов, применяемых от различных заболеваний, нередко изготов­лявшихся помимо шамана, в соответствии с исторически выработанными визуальными вариантами. Вышеназванные этнографы-нивхове-ды, а также лингвист В.З. Панфилов, написавший в начале 1960-х гг. двухтомную «Грамматику нивхского языка», полагали, что изучение языка и культуры нивхов - не только ключ к пониманию их самобыт­ной ментальное™, но и к открытию первобытных, т.е. самых древних, доступных нашему пониманию, форм человеческого мышления.
Во всех бесписьменных культурных традициях мировоззренческие представления функционируют как минимум на двух планах: во-пер­вых, обрядовая практика, играющая роль диалога людей «нашей земли» («людей Ых-мифа» у нивхов) с обитателями иных космических сфер; во-вторых, верования и мифологические повествования об обитателях этих сфер, посещении их «нашим человеком» и/или встрече с ними на этой земле. У народов Амуро-Сахалинского региона, в том числе весь­ма ярко у нивхов, выработан еще третий план культурных фактов, запе­чатлевающих мировоззрение, - система искусно вырезанных из дерева лечебных амулетов, нередко соединяющих в своей конструкции антро-по- и зооморфные черты и символизирующих причину болезни (или же способ избавления от нее) и симптомы болезни. Внутреннее мен­тальное единство этих трех планов обусловлено тем, что и промысло­вые культы, и мифологические истории, и амулеты чнгай содержатель­но связаны между собой; но эта связь необязательно носит иллюстра­тивный характер, точнее говоря, они содержательно связаны - в рам­ках конкретной модели мировоззрения - общей совокупностью сущес­твенных признаков.
Так, по представлениям нивхов конца XIX - начала XX в., в косми­ческой сфере пал (горная тайга, горы) живет горный хозяин, посылаю­щий нивхам антропоморфных обитателей этой сферы, принимающих сразу же медвежий облик. Комплекс обрядов чхыф лернд (букв.: «мед­ведя играть», что закрепилось по-русски в условном названии «медве­жий праздник») направлен на возвращение души горного человека-медведя к своему хозяину; а нивхский род, выкормивший медвежонка, взятого из берлоги, в течение трех или четырех лет нарастивший его те­ло, в благодарность за это обретет затем покровительство в охоте и из­бавлении от болезней со стороны возвращенного назад обитателя гор­ной тайги. Таким образом, в основе взаимодействия нивхов со сферой горной тайги лежит своеобразная философия обменных отношений, ко­торая и в обрядах, и в словесной ткани мифа, и в наглядной конструк­ции амулетов формулируется в рамках двухчастной космологической модели («горные люди»/«низовские люди», т.е. нивхи) и посредством двунаправленных признаков. Перечислим их: человеческий/звериный (медвежий и др.) облик; соединение/разделение души и тела; фертиль-ные, т.е. детородные качества персонажей (последний признак харак­терен для мифологических повествований о сожительстве охотника и медведицы или, что чаще, медведя и человеческой женщины, и он же конкретизируется в верованиях, что близнецы рождаются женщиной именно от такого сожительства, а после смерти и их души, и душа ма­тери переходят навсегда в сферу горной тайги). Представления о диалогической связи этих двух космических сфер, таким образом, расширяются: они включают в себя и обмен через охоту, и выращива­ние медвежонка в неволе; и половое сожительство людей и медведей, и рождение близнецов, и гибель, даже ранение человека от медведя, поскольку посмертно и в этом случае душа человека будет принадле­жать сфере пал. Существовали аналогичные представления, увязываю­щие успех в рыболовстве с обменными отношениями людей и хозяи­ном сферы тол, т.е. водной стихии, и о возможном сожительстве, чре­ватом деторождением, нивха с рыбой или человеческой девушки с нер­пой, касаткой.
В текстах, записанных Пилсудским, как и другими собирателями, встречаются сюжеты, разворачивающиеся именно в рамках такой двухчастной космологической модели. Интересно, что в каждой из этих внечеловеческих сфер - пал и тол - обитают и зловредные антро­поморфные существа: кинз/кинрш, милк. Благодаря тщательно запи­санным текстам Пилсудского сохранились представления нивхов об отличительных чертах их облика: тело человечье, а голова медвежья (л. 88-90 об., 174); похожи на человека, но покрыты звериной кожей (л. 63-68); в виде вороны, нерпы (л. 93-94 об); антропоморфные, но с глазами, расположенными не на одном уровне, один выше другого (л. 95-97) и др. Сюжеты, раскрывающие диалогические связи людей с горной тайгой или водной стихией, а также сохранившиеся в мифо­логических историях описания отличительных визуальных черт злов­редных персонажей помогают в расшифровке лечебно-магических амулетов, попавших в музейные собрания более 80-100 лет назад, и уже давно не бытующих в среде нивхов, так что об их замысле, логических чертах уже не от кого узнать.
Обрядов, которые бы сочетали в себе прямое обращение и к горно-таежной, и водной стихиям, не известно. Однако существуют верова­ния, а также группа текстов, где присутствуют, кроме нивхов, персона­жи этих обеих космических сфер. Например, сюжет «Чавкающий ребенок - сын Матери-воды», записанный Пилсудским (л. 114-116). Наи­более важные признаки, посредством сочетания которых конкретизи­руется взаимодействие персонажей в мифах данной группы, а также приоткрывается замысел некоторых лечебно-магических амулетов, - это противоборство или взаимодополнительность обитателей суши/ водной стихии. Например, в упомянутом только что тексте подчеркну­то противоборство сына Матери-воды и горных людей-медведей и то, что равновесие достигается равенством в силе, когда сын Матери-воды не должен применять в охоте железной сабли, полученной им от мор­ского хозяина; а в другом сюжете такая же сабля служит орудием защи­ты людей и от водных, и от сухопутных милк'ов (л. 93-94 об.).
Именно в свете соотнесения двух сфер обитания, суши и моря, можно понять, что стоит за верованиями нивхов Амурского лимана о палату - антропоморфных существах, некогда проживавших в кам­нях-гольцах, называемых полон дыф - «дом горных жителей» (на мысе Лазарева, мысе Меньшикова); эти существа занимались охотой, у них был свой шаман, а по своему облику они отличались от людей тем, что их шапка имела треугольную форму; считалось, что их могли видеть только близнецы [Остр-6]. В одном из текстов, записанных Пилсудским, при­сутствует мифологема «каменный дом» - жилище людоеда, западня для героев повествования, но из которой им удается выбраться (л. 5-5 об.); подобная же роль принадлежит «каменному дому» (пах таф) в нескольких текстах, записанных Штернбергом, и в тексте «О Буктакане и его сыне», записанном Санги [Остр-7]. Вместе с тем в мифоло­гии нивхов встречается и противоположное значение каменного дома:
именно его постройкой на берегу завершается эпопея брачных поис­ков героя, сражений с обитателями иных космических сфер - морски­ми и горными людьми (№ 8 и 12 текстов, опубликованных Штернбер­гом). Наиболее общее значение, присущее мифологеме «каменный дом», - символизация избавления людей от преследований обитателей и суши (горной тайги) и моря, право на охоту в этих двух сферах. Итак, представления о полон дыф/тыф, приуроченные к камням-гольцам на побережье Амурского лимана - границе суши и моря, следует считать реликтом древнего мифа об отвоевании людьми у людоедов, обитате­лей иных сфер возможности охоты и на суше, и на море; палату - преемники этих воинов-охотников, охраняют охотничьи угодья и самих нивхов от людоедов.
Мы уже кратко охарактеризовали две модели мироздания, допол­няющие друг друга в менталитете нивхов, посредством которых дви­жется мышление - при изложении, восприятии мифа, а также при построении композиции лечебного амулета. Все многочастное мироз­дание охватывает, кроме двух промысловых сфер и земли нивхов - «нашей земли», еще и небесную, и подземные сферы. Целостная мо­дель этого пятичастного мироздания не сводится у нивхов к членению мира по вертикали (что присутствует в шаманских моделях у ряда на­родов): водная стихия никак не проецируется на единую вертикаль, в некоторых обрядах, мифах представленную лиственницей или елью, растущей от земли до неба. Особая роль моря в мифоэпических пред­ставлениях и пятичастная модель мироздания - эти две взаимосвязан­ные черты характерны не только для нивхов, но и других народов севе­ра Тихоокеанского побережья - чукчей, эскимосов, для некоторых из американских индейцев [Остр-8].
Повествования, разворачивающиеся в рамках многочастной моде­ли, можно разделить на три группы по космологической ориентации сюжета:
  1. последовательное уничтожение героем зловредных су­ществ, населяющих различные сферы мироздания;
  2. преодоление ге­роем множественности солнц;
  3. эсхатологические повествования. У Штернберга весьма обстоятельно, но представлены только первые два из трех типов сюжетов; два эсхатологических повествования (одно из которых - весьма протяженное, имеющее ключевой характер для понимания специфики мировоззрения нивхов, - «Нивх и небесный человек», л. 44-49 об.) записаны Пилсудским, одно повествование -Крейновичем.
И в повествовании, записанном Крейновичем [Остр-9], и в мифе «Нивх и небесный человек» мотивом, гибельным для мироздания, выступает осушение моря, производимое по инициативе героя. Так, в тексте Крейновича нивх, желая вернуть себе женщину-нерпу, ушедшую в мо­ре после известия о смерти ее матери, заставляет птицу-чирка выпить море, вслед за этим на небо восходят, «взявшись за руки», два солнца, становится нестерпимо жарко, и хозяин моря упрекает нивха, что тот из-за женщины «ломает всю Вселенную». В тексте, собранном Пилсудским, нивх, отправившись на поиски «костей своего отца и мате­ри», посещает горного хозяина, затем на летающем восьмикрылом медведе добирается до золотого висячего амбара cyh не, где живет дочь морского хозяина. В этом амбаре находится и небесный человек; в ре­зультате сражения между нивхом и небесным человеком тело каждого из них оказалось разрубленным на три части, живой остается только верхняя половина. Хозяйка амбара упрекает их, что «в один и тот же день родившиеся люди поссорились и сражаются». Вняв ее словам, эти воины, соединившись своими верхними половинами, как бы образуют одного человека (по-нивхски о нем говорится словом ненхун, где «нен» означает «один», а «хун» - показатель множественного числа); теперь они передвигаются на руках. У них возникает замысел «поиграть»: осу­шить море, а затем вновь его наполнить. Достигнув с помощью прис­тавных крыльев неба, они побеждают там медного и железного челове­ка, но и сами терпят урон: у них остается теперь по одной руке. На не­бо всходят два солнца, а нивх и пришедшая по его следу сестра оказы­ваются в кипящем озере.
В обоих повествованиях гибель мироздания начинается с замысла осушить море, а затем это происходит в результате восхождения двух солнц разом. В обоих повествованиях гибельный акт непосредственно сопряжен с изменением в анатомическом коде, т.е. в числе конечнос­тей; два солнца «берутся за руки»; а в тексте Пилсудского у нивха и не­бесного человека сначала число конечностей убавляется вдвое, а затем еще раз вдвое.
От судьбы водной стихии (важнейшей промысловой сферы и пути сообщения у нивхов) на плане мифологии зависит, будет ли жизнь во Вселенной. Это не только проблема выживания, но проблема, решае­мая мифологическим мышлением: чем же определяется целостность модели мироздания. Числовому коду (в дополнение к образам дере­вьев, обращенных к небесному миру) принадлежит унифицирующая роль в мифологии нивхов: число 3 символизирует связь нивхов с гор­ным миром, переход 2 -> 4 и обратно символизирует связь нивхов с водным миром; как мы видели, убавление вдвое числа конечностей сопряжено с гибелью Вселенной. Антропологическая чуткость Пил­судского как собирателя позволила ему дважды запечатлеть в различ­ных фактах культуры прямую связь водной стихии (и шире, признака сухое/сырое) с числовым кодом. Кроме повествования «Нивх и небес­ный человек», эта связь составляет суть композиции амулета, собранного им у нивхов юга Сахалина и хранящегося в «Кунсткамере» МАЭ РАН колл. № 1124-36). Амулет состоит из двух деревянных предметов, связанных веревочкой, - изображений солнца и луны. На солнечном диске имеется плоское изображение - круг-солнце с шестью отходя­щими от него лучами, на каждом из которых располагается еще по од­ному солнцу, причем центральный круг-солнце перечеркнут крест-накрест двумя линиями. Амулет подвешивается над постелью больно­го. Итак, в композиции амулета символизируется преодоление мно­жественности солнц (отметим, что нивхское слово нах - «шесть» - этимологизируется как «много»). В описи, составленной самим Пил-судским, указано, что нивхи называли шесть лучей с солнцами, отхо­дящие от основного солнца в центре, - «ноги солнца». Итак, в данном амулете закодировано, наряду с отрицанием нестерпимого жара, боль­шое количество («много») конечностей у солнца, что должно способс­твовать порядку в мироздании. Последнее, по-видимому, метафори­чески распространяется на состояние человека, вынужденного лежать в постели, переживающего сильный жар и не способного двигаться.
Итак, своеобразие и сложный характер традиционного мировоззре­ния нивхов, наиболее запечатлевшиеся в их мифологических текстах, определяются особой ролью водной стихии и в образе жизни, и мыш­лении. Рассмотренные выше три модели мироздания - двухчастная, трехчастная, пятичастная - не могут быть сведены к одной-единствен­ной, поскольку им соответствуют разные группы текстов, охватываю­щие различные аспекты взаимодействия нивхов с природным окруже­нием, космическими сферами. Эти три модели мироздания имеют вза­имно дополнительный характер, их сосуществование определяет само­бытный колорит традиционного строя мышления нивхов. Сосущес­твование так называемой множественности логик (одна из главных черт первобытного мышления) в данной культурной традиции макси­мально учитывает ее экологическую обусловленность.
Вместе с тем в традиционном менталитете нивхов отчетливо выде­ляются общие образные элементы и сквозные логические признаки, благодаря которым мышление может свободно переходить от одной к другой модели мироздания:
В основе традиционной мировоззренческой системы нивхов лежит не просто совокупность промысловых культов; и не религиозный ани­мизм как таковой или же только антропоморфизм, т.е. использование представлений о теле, душе человека для мысленного диалога с хозяе­вами, обитателями других космических сфер. Смысловой основой фи-лософско-экологического мировидения нивхов предстает антропо­центризм, в его наиболее древней форме: человек, преследуя свои це­ли, осваивает мироздание (сначала сферы промысловых занятий, а за­тем Вселенную), жизнеустроение в мироздании тесно сопряжено с че­ловеческой деятельностью.

А. Б. Островский
Сказание [1]
(л. 1 – 1 об.)

Старинные нивхи из Усково были храбрые охотники. Трое [из них] отправились вместе на медведя. Посредине большой поляны большой медведь лежал, кушал. Стали к нему подкрадываться. Увидев их, [медведь] громко зарычал, бросился на них. [Один из охотников] подпустил его к себе, а колоть побоялся; пролез под ним и сзади его оказался. [Медведь] еще на одного охотника пошел — тот стал его колоть, и тот, что был сзади [медведя, тоже] колол, в хорошее место посредине колол. И еще один охотник, подойдя, в бок колол; и тот, что первым [начал], придвинувшись, в бок колол. Так и убили. Принесли, [в дом] спустились.

Их племянник, [живущий] внизу по течению реки, нархом 
[2] к ним на праздник приехал. Со своим племянником играли, так бились, что кровь пошла. Так боролись, что едва не убили. Потом мясом этого медведя своего племянника накормили и меховую лисью шубу одну своему племяннику дали и домой его так отправили.

Усковские старинные люди такие вот храбрые, под медведя не раз прыгали, вот таким образом медведя кололи. Сказано.

Шаманск[ое]
(л. 1 об. – 3)

Этот чайвоский шаман осенью в Тымово поехал, этот шаман в село приехал. Придя пожил, в последнюю ночь сон видел. Их [3] близнецов изображение взял, спустил [по реке]; потом на другой день встав, вот вдали спускается. Тогда наш шаман в свой священный амбар [4] зашел, его изображения одного нет. Тогда в свой дом спустившись, немного полежавши заснул. Его кехун [5] сказал: «Этот [что был] чайвоский шаман наше изображение одно взял, спустился; когда-нибудь к чайвоскому шаману воевать пойдем» — так его кехун сказал; тогда встал.

Потом зима прошла, весна когда сделалась, лед сошел, тогда на лодке в Натро в гости поехал. Тогда в селение по имени Лярво пошел; когда пошел, и чайвоский шаман в это село пришел. Это чайвоский шаман нашему шаману сказал: «Ну, завтра встанем, ты домой пойдешь, я домой пойду. Если я всемогущий, [то] чтобы ты, северным ветром парус натянув поехал, я сделаю; если ты всемогущий, [то
] чтобы я, южным ветром парус натянув поехал, ты сделаешь» — так сказал. В эту ночь, когда заснули, [то] сон увидел: в дом чайвоского шамана придя, железным неводом этого чайвоского шамана кругом огородил; теперь из кости плавника [рыбы] «окрозин» стрелу сделав, хочет стрелять. Тогда этот чайвоский шаман теперь вверх подняв голову, остановившись, посмотрел. Уже стрелять готовился.

Тогда встав
[6], свою обувь надел, потом в дом, [где] шаман жил, пошел; к нему зайдя, своего шамана разбудив, сказал: «Что же, ты меня уже убивать начал. Ну, я с тобой помирюсь». Тогда со своей шеи чрух (украшение сабли) снял, подарил. Тогда наш шаман так наклонил голову.

Теперь на другой день, когда встал, наш шаман женщин двух грести заставил, сам у руля сел; так приехал. Этого чайвоского шамана три человека [везли и] гребли, он у руля сидел. Этот чайвоский шаман в лодку зашел, своим рулевым веслом замахнулся, по воде ударив поднял, громким голосом «а-а-а» — так [кричал]. Потом издали [видно, что] идет; наш шаман сюда приехал, на Тымыць-озера середину когда выехал, теперь ороченского села землю [ехал].

Очень сильный ветер, что крутит воду, крутя подняв приближается. Тогда наш шаман своим женщинам крикнул: «Получше гребите! Большое облако к нам приближается». Эти женщины сильно, хоть из сил выбивались, гребли сильно, изо всех сил греб [рулевым веслом]: так проехали, уже к своей земле приехали. Тогда уже [ветер] до их руля пришел, [на] их лодку подув, на берег выбросил. Так зайдя на берег, наш шаман ножик вынул, начал колоть [ветер]. Отсюда назад совсем домой пошел. Говорят так, воевали, говорит предание.

Тылгунд
Каменный дом-западня. Женщины с vagina dentata.[7]
(л. 3 об. – 10):

С этой стороны амурских людей шесть человек в одной лодке далеко в море поехали. Такой большой туман спустился, потемнело так. Тогда куда, в какую сторону [поехали] почти не знали. Ехали долго, нерпы убили лодку полную, — ночи две, дня два. Тогда до берега доехали. Их рулевой — пожилой человек, на носу сидящий, — родной его сын.

Теперь до берега когда доехали, ночью доехали, огонь зажгли, своих нерп мясо жарили; теперь покушали и потом спали. На другой день в середине дня встали, их молодые парни мясо жарили, их старик отсюда, что это за земля, пошел смотреть. Тогда увидел, [что их] земли такой нет, [а есть] другая земля; к своим товарищам пришел: «Эта земля — другая земля, это не наша земля» — так сказал.

Теперь свое мясо поели, потом спустились, по берегу этой земли поехали, ехали долго. Дом один только стоит. Тогда к этому дому пошли; свою лодку на берег подтащили, теперь пошли. Их старший человек, их молодые сзади: так пошли, под крышу зашли, в этих сенях один длинный сундук стоял. К этому сундуку подошли, его крышку приоткрыли и увидели: [там] все головы птиц арни [8], много, наполнено до самой крышки. Два человека разом двери отворили: когда зашли, на передней наре один длинный сундук стоял. Его крышку приподняли, так и увидели: один голый старик в этом ящике был. Лежал. [Вот он] сел, его глаза так заморгали. Тогда их старший человек тронулся с места: «[Это] кинз, давайте убежим» — так своим товарищам сказал. Теперь вниз к морю соскользнули, спустились. За ними следом: спереди этот голый старик, а сзади много кинзов. Так за ними бежали до их лодки; когда близко подошли, самого заднего [человека] догнали, взяли. Наши товарищи в свою лодку зашли и уехали. Их товарища одного задержали: издали видят, [как] взяв, ведут. Теперь пять человек только. Оттуда долго проехав, [увидели] еще один-единственный дом стоит. Еще туда пошли, когда близко к дому подошли, внутри человеческий разговор слышат. Тогда еще зашли, на передней наре никого нет, по боковым нарам никого нет. На одной боковой наре в заднем углу одна старая старуха сидела. С нею рядом очень большого роста один человек сидел, с большущими глазами. В переднем углу одна молодая женщина сидела, у нее на левой половине лица порез до кости был, куска [мяса в этом месте] не было. Наши товарищи на переднюю нару зашли, сели. Наш товарищ — их старший человек сказал: «Спасибо, теперь в дом своих людей пришел, спасибо» — так сказал. Все-таки этот человек молча так сидит, все глядит так и сидит. Наконец этот человек встав, к ним подошел; к одному [из них] подойдя, его за волосы на висках взяв, вверх потянул. Тогда тот сразу встал — тогда отпустил, [а тот] сел. Еще к одному [из них] подойдя, еще этого за волосы на висках взяв, вверх потянул — еще этот так встал: теперь их взвешивал. Самого крайнего взял, потянул — этот [человек] все не встает; еще потянул — все не встает. Тогда его за макушку взяв, положил под нары. Такую длинную железную палку [9] вынув, в его задний проход засунул, в спину колол, перед жарил; на свой огонь поставив, затем выйдя, дверь запер. Дверь заскрипела — так и увидели: весь [дом] из камня только, нет отверстия для двери. Наши товарищи все разом заплакали.

Тогда эта старуха им сказала: «Жаль вас, люди, узнаете, какие у этих кинзов [10] зубы сердитые. Подымитесь вверх, снимите на полке старый ящик». Их старший человек этот ящик снял, крышку у него открыл; когда поглядел: [там] такой вот длины сабля лежала. Взяв [ее], поглядел: у нее с конца кровь капает. Тогда эта старуха сказала: «Эту саблю возьмите, ею дыру для двери просверлите». Тогда понесли, сверлили. Потом голову засунули, до плеча пролезла. Еще сверлили, еще сунули [уже] плечо пролезло. Теперь все вышли, к своей лодке соскользнули, спустились. Его брата все дети спустились, [в лодку] зашли. Их старший, свою лодку спихнув, в лодку забрался. Назад когда оглянулись: этот старик [который жарил] впереди всех спускается, сзади него много кинзов. Когда спустились, этот старик по воде идет [к ним]; одной рукой замахнувшись, по их лодке ударил — прилипла. Уже потянул их, на берег их тащит. Тогда их старший человек, [сидящий] у руля, по его руке рубанул и отрезал [11]; [его] голову уже отсюда вдалеке видит.

Ушли, долго идя, к одному селению пришли. В этом селении корма много, а также лодок, неводов — на пристани находятся. Женщины на возвышении досок сидя, рыбу чистят. Тогда наши товарищи лодку вытащив, подальше оставили; теперь зашли. У этих женщин одежда хорошая, сережек много, такие красивые. В дом зайдя, на переднюю нару сели. С одной стороны около дверей, в углу, сидела женщина — ох какая красивая! С другой стороны, в заднем углу, еще сидела женщина, [у нее] волосы наполовину белые, наполовину черные. Тогда их старший человек сказал: «Сегодня [мы] в очень богатое село пришли, с голоду только едва не умерли, пришли», — так сказал. Тогда эта старуха сказала: «Поскорее кушать приготовив, гостей накормите, жаль гостей». Тогда эта красивая женщина, встав, вышла, [снова] зашла, одну посудину ягод внесла, жирной кунджи внесла. Сварила, [из котла] вынув, в большие чашки положив, подала, их накормила. Эту ягоду [с рыбой] смешав, в большие берестяные посудины положив, подала, их кормила. Потом к своим нарам подойдя, села. Потом те женщины, которые рыбу чистили, зашли. Ай-ай, эти женщины мужчин хотят — их глаза [это] заставили понять, на нашего [человека] смотрят и улыбаются. Вот ночью улегшись когда заснули, один их товарищ уже потихоньку приподнимается; к этой красивой женщине подошел, за ее голову взявшись, пошевелил и разбудил. Тогда эта женщина [его] обняла, к себе на постель втянула. Тогда их старший человек проснулся и сидит, слышит, как эта женщина и их товарищ шепчутся, потом их товарищ слышит голос: «ой» — потом ничего нет, и голоса нет.

Поспали, когда на другой день встали, их товарищ с этой женщиной в одной постели лежат; лежали. Наши товарищи все встали, вышли помочиться. Потом, когда зашли, их товарища нет. Что такое, куда делся? Эти женщины, встав, обулись, еще рыбу ловить все пошли. Тогда эта старуха сказала: «Ох, жаль [вас], милые люди. Теперь вы с сыном двое только, вы когда куда-то пошли, зачем этих женщин трогать захотели? У этих женщин на половых органах имеются зубы. Если их непременно хотите, туда не берег спуститесь, к своим penis’ам [12] вот такие камешки поменьше возьмите, принесите. Этой ночью к ним идите, сперва этими камешками в их половые органы поболтайте. Потом, когда окончите, своими penis’ами сзади у них поработайте», — так им сказала.

Тогда сын брата вместе со стариком спустились, камешки поискали, принесли. Вот уже этой ночью сын брата к этой красивой женщине пошел. Эта женщина ноги расставила. Тогда [он] своим камешком ее половые органы колол. Тогда так заскрипело, [камень] зашел. Теперь туда-сюда водил камнем — скрипит [13], поводил камнем. Потом наконец нет шума. Тогда свой камень вынув, положил, своим penis’ом колол. Тогда, ох, как хорошо было. Потом, окончив, на свою постель пошел, заснул. Потом на другой день, когда встал, эти женщины за то, что он на их половых органах зубья отломал, подарили айнские украшения [14], а пять — им дали за товарища [что умер], пять украшений им дали, потом их отослали.

Пошли к большому мысу, похожему на руку, вошедшую в море, прямо к концу этого мыса поехали. С конца этого мыса Тайрунанд [15], человек-хозяин, выросши, поднявшись, такой большой сидит. Когда поехали к нему поближе, [он] все меньше; потом уже когда к нему подъехали, с человека ростом был. Туда приехали; когда вышли на берег, в этой стороне люди рыбачат, [там] всякие вещи [что и у нас]; у этой пристани много лодок, и весел, и шестов, и рулевых весел, и черпаков, и сидений, и толстых жердей для сушки рыбы, и тонких жердей, и палок для жарения рыбы — таких целая куча.

Тогда к нему носили, ему помолились, вместе с ним к его дому пошли. Там во всех углах рыбы прыгают. Этот Тайрунанд в свой угол пойдя, проскользнувшую большую рыбу схватив, вынул; по голове ударив, убил; в котел положил, поместил. И мясом, и кушаньем всяким их накормил.

Потом на другой день им сказал: «Ну, чтобы вы домой пошли, я сделаю: в лодку, на ящик похожую, вас положу, и пошлю вас; рыбу к вам пошлю, по этому пути пошлю. Ну, спустимся вместе» — так им сказал. Из кожи горбуши мешок в левой руке понес, из кожи кеты мешок в правой руке понес — так спустился к лодке. Мешок из кожи горбуши развернув, полную горсть чешуи горбуши в воду бросил. Тогда поднялся шум брызг от рыбы — так [рыба] пошла. Мешок из кожи кеты развязал, полную горсть обеими руками бросил в воду, еще сильно загудело — так пошла [рыба]. Затем в ящик из кожи [их] положил. «Ну, в море погрузившись, домой пойдете. Старик, имеющий лодку [в нее] красного оленя положит и ко мне пусть придет, сидя у руля; ты, молодой, имеющий лодку, [в нее] белого оленя положи, и ко мне пусть придет, сидя у руля» — так им сказал. Сказав, отослал их; домой пришли.

Теперь оленя ищут. Красного оленя увидели, посадили в эту лодку; белого оленя найти не могли, с трудом нашли, в лодку посадили. Спихнули их на воду. Тогда лодка, где красный олень был, все прямо шла, а та лодка, где белый олень был, все не прямо шла, и поворачивает; потом за своим товарищем, издали видно, пошла. Таким образом тылгунд рассказана.

Благодарный тигр[16]
(л. 10 – 12)

Айну трое человек одиноко жили, даже женщины у них не было. Младшие оба то за морской добычей, то за лесной добычей охотились, их старший же брат никогда и по надбережью не выходил: никуда не отлучаясь стряпней занимался, своих младших братьев кормя; когда его младшие братья пообносятся, он их обшивал. Потом однажды [старший брат говорит]: «Ну. Сегодня хоть по-над берегом похожу!». Так сказав, копье только взяв, так пошел, его младшие братья дома дожидались. Когда стемнело, их старший брат пришел: «После того, как дал себя зверям искусать, мое тело все сплошь — одна рана, вот так я пришел!» Тогда после того, как младшие братья его раны долго лечили, он после этого снова отправился, его ждали-ждали, не дождались. Ту ночь переночевав дома, на другой день оба младших брата вместе своего старшего брата искать ходили; после долгих поисков след их старшего брата посредине морского берега оказался, затем след бросившегося на него медведя шел, далее, след удара копьем оказался, затем след волочившейся руки был, далее, след волочившейся ноги был. Когда они через прибрежную возвышенность перевалили на поляну, там большая клеть стояла. Около этой клети медведица одна навзничь лежа спала. Самый младший брат с копьем только подкрадываться пошел. Когда он близко подошел, его медведица почуяла... «хуу~ук!..» [звукоподражание], вскочила, оттуда бросилась: наш Гиляк подскочил, копье поднял, метнул: под брюхом прошло, на землю упав, стукнулось! Его медведица убежала, тогда ту клеть открыли; когда посмотрели, [то оказалось]: их старший брат в клети лежал. Тогда лесины несколько срубили, своего брата прикрыли, потом на вершину возвышенности забрались, привал сделали — табак курили, о своем горе толковали, разговаривали, отдыхали. Потом откуда-то: «чя~ях!» [звукоподражание] — такой крик послышался. Ой, ой, ой! Крик могучий, уши совсем оглушил, страшно пронзительный крик! Старший брат сказал: «Погоди, что это за крик? Вернемся-ка!» — так сказал. Тогда младший: «Погоди, что это за крик, разве ты знаешь? Большой тигр, когда ему болит что-нибудь, такой крик испуская, прося кругом о помощи, кричит — так говорят! Я к нему пойду!» Тогда его старший брат, рассердившись, отговаривал, да не помогло. Его младший брат поднялся, свой лук взяв, свое копье взяв, так вот к тому ручью вниз стал спускаться. Спустился. Того большого тигра сердитый змей к толстой ели по средине живота придавил. Тогда он за эту елку туда подошел, хорошо целясь, выстрелил. После выстрела змей весь съежился, сорвался, упал. Тогда тот тигр пошел, потом обернулся, остановился, так и стал. Тогда наш Гиляк за ним пошел, вместе пошли. Долго шли. Когда посреди голой горы большая юрта одна встретилась, они к той юрте поднялись. К столбу для привязывания собак тигр подошел, навзничь наземь бросился, шум трещания [послышался], затем такой вот человек явился, лицом красивый, ростом большой, с косою длинной! Тот человек сказал: «Спасибо тебе, если бы моего друга не было, я бы в свое селение не вернулся!» После того, как он так сказал, они вместе в юрту вошли, на среднюю нару забрались и, когда уселись, на боковой наре сидевший старик поднялся, в сторону нашего друга обнюхивать стал, потом: «Дорогой человек, если бы мой сын тебя не имел, я бы своего сына не увидел» [так сказал]. Ну, драгоценностей сколько только сам в состоянии понести, коли с собою взять согласен, хорошенько скажи! Человеческую девушку если взять согласен, хорошенько скажи!» так сказал. Рядом с этим стариком красивая женщина [одна] сидела. Тогда наш друг: «Человеческую девушку желаю!» так сказал. Затем тот старик: «Эту дочь мою возьми!» После этих слов наш друг к этой женщине подошел, сел. Отсюда, ровно шесть дней пожив, в свое селение вернулся, свою жену с собой привез. Они разбогатели. За лесным зверем всюду ходил, везде полно было. Айнским старшиной сделался. Сказано. Вот так сказка сказывается.

Тылгунд
(л. 12 об.)

Восемь человек в тайгу пошли. Из паруса дом сделали, там жили. Звереныша поймали. [Когда он] в их доме бегал, то каждый, против кого бежал, задевал его крючком из согнутой иголки; шкуру его оборвали. Тогда он так кричал и так плакал. Потом он оглянулся на них и закричал: «ляль!» — и все эти люди умерли. Потом эти люди опять ожили, и теперь своего звереныша совсем изодранного в лохмотья, отпустили. Потом домой пришли.

Тылгунд [17]
(л. 13 — 15 об.)

Большой город был. Там было два очень важных чиновника: одного майором называли, а другого — капитаном называли. Капитан выше жил, а майор ниже жил, так поживали.

Повар капитана на кухню майора зашел, записку занес. Этому чиновнику дал, он развернул, посмотрел. «Ну, ты, снизу, ко мне иди, а я сверху к тебе спущусь, посредине этой большой дороги давай повоюем. Если ты меня убьешь, моих детей возьми. Если я тебя убью, то твою дочь возьму» — такова была записка.

Тогда на другой бумаге [ответ] написал: «Зачем напрасно воевать? — так написал. — Ты пьяный писал ли, а если не пьяный, то зачем так написал, ведь в одном управлении находимся, с одним праздником живем, зачем ты так написал?» — так написав, послал.

Тогда этот капитан, взяв [ответ], развернул, посмотрел; посмотрев, в огонь бросил, сжег, уничтожил. Еще написал, чтобы [майор] поскорее поднимался, сам уже спускается — так написал. Майор, взяв, поглядел; посмотрев: «Если ты непременно хочешь воевать, то давай» — такую записку послал. Револьвер, и бердянку, и саблю — все это разное оружие вынес, на большую дорогу спустился, вверх поглядел.

Вот капитан сверху спускается, тоже всякого оружия несет с собой. Друг в друга выстрелили, приблизились. Когда близко подошли друг к другу, капитан упал навзничь и умер. Майор назад к себе в дом пошел, зашел.

Потом, когда настал полдень, [майор] взял детей — мальчиков капитана: старшего, уже взрослого, среднего, еще маленького, и самого младшего. В свой дом привел. Самого старшего — певчим 
[18] назначил, среднего — своим писарем сделал. А о самом младшем его дочь [попросила]: «Ну, хоть этого маленького ты мне дай, я одна живу, скучно, буду с ним разговаривать. Сделай, чтобы он у меня жил» — так сказала. Тогда этого младшего своей дочери отдал. Так жили.

Однажды в полдень на край пристани пришли, бинокль с собой захватили. Эта девочка и ее ребенок вместе пошли, по сторонам глядели. Посидели, и эта девочка ребенку сказала: «Ну, к своему любящему петь старшему брату иди, бутылку воды одну возьми, принеси, попьем, пить хочется» — так сказала. Тогда ребенок побежал, в дом своего старшего брата зашел, записку вынул, подал. [Тот] развернув, поглядел, бутылку воды одну дал. И этот ребенок так бегом к своей девочке прибежал. В рот опрокинув, пила. Попив, своему ребенку дала. Ребенок, подняв, пил. Напившись, отставил. Эта девочка понемногу растянулась, так и заснула. Ребенок сбоку своей девочки тихонько разлегся. Теперь двое спали.

Четверо солдат увидели их спящими на краю пристани. Разбудить их не смогли. Тогда двое [из них] к начальнику пошли, рассказали. Тогда много начальников пришло, холодной водой облили их, но разбудить не смогли. Тогда старший начальник: «Ну, в катер положим их, отправим, здесь оставлять их незачем. Беда» — так сказал. Их окружной согласился, вот положили их в катер и направили прямо в море. Поплыли.

Эта девочка первой проснулась. Встав, огляделась: ай-ай, в маленьком катере сидит, на море, а вокруг земли не видно — так сидит. Своего ребенка разбудила, ребенок вскочил. Так сидели, ехали. Бинокль подняв, поглядели, против носа глядели: прямо на большой город едут. К этому городу подъехали, к его пристани подъехали, к лестницам, по которым поднимаются, подъехали. Буксирный канат к этой лестнице подали, [катер] к этой лестнице привязали.

О рыбной ловле, охоте [19]
(л. 16 — 18 об.)

Один [человек] на рыбалку [отправился] <...> на лодке посреди реки ехал; вверх по речке пошел, рыбачит. [Еще человек] один рыбачит, уже хочет отдохнуть, много слизи, кого-то пугается; много слизи, испугался <...> «Сеть погружайте! Вот уже рыба уходит, давайте осилим! Держась за веревки сетей, тяните, сеть встряхните, давайте грузите! Толстым веслом гребите! Давайте, давайте, до прихода воды! [20]

Спускайтесь, рыбы много, спускайтесь! Много рыбы в сетях
[21], быстрее подходите, бить подходите, скорее! Верхние проборы сети держите, а то рыба уйдет. Нижние проборы сети палками прижмите, ко дну [речки] прижмите, кижуча держите.

Рыбу переберите; выберите жирную. Чтобы делать юколу
[22]. Рыбу в лодку кладите, крупного сивуча [23] в лодку кладите. Корыта доверху заполняйте. Эту лодку уберите, другую притащите; [в нее] кладите, доверху крупным сивучем наполняйте».

Сети собираются сушить. «Грузила захвати, подними, еще поднимай, тяжело поднимать; ты зачем мне помогаешь?»

***

Кровь убитой собаки в гору [24] отнес. [На] на-ню [25] убил. Собака умерла, убил. Чтобы мне удача везде была [26], наладил [27], попросил. Почти пожалел меня: «Горой болеет — так, наверное, думает» [28]. Успокоившись, быстро вниз на лыжах спустился. Хоть чуть-чуть, может быть, [он] меня пожалеет, и завтра будет лучше, чем сегодня. Ладно.

Вот уже для медвежьей головы мось приготовляет
[29]. Охотиться на медведя на речку [собирается]; ружье взял, порох взял, крупную пулю [30] взял, пистоны вставил, «бороду» сделал [31], привязал. «Медведь захочет прийти, ближе подойдет, спустится. Завтра буду его искать».

Наутро, поспав: «[Нерпичьим] салом запасусь, сало сберегу, впрок рыбы [мне] дайте, его покормлю, к нему пойду». Вот уже здесь [он] умер.

Свежуют. «Все разделайте <...> привяжите, пора возвращаться, поторопитесь». С сопки спустились, отдохнули; тяжело нагружены, устали.

Вот уже в деревню пришли. [Слышен звук] постукивания по ударному бревну. «В амбар вносите, завтра поедим <...>»

Назавтра рано вышли. «Женщины, стучите по ударному бревну! <...> взяв, спускайтесь, женщины, танцуйте! Вот эта [женщина] хорошо танцует, а эта — плохо». Его товарищи один за другим спустились.

«Мужчинам уиhляф 
[32] раздавайте, женщинам — иниф [33] раздавайте, чужеродкам больше давайте, кормите, а хозяйку меньше кормите, своих товарищей побольше кормите». Кончили, все раздали. «Шкуру растяните, поднимите»; сушим.

«Завтра на охоту пойду, будет ли зверь — не знаю». Собаку одну [с собой] взял, по следу зверя пошел. Вот уже собаку высвободили из ошейника, вот уже собака догнала <...> Подошел к нему, выстрелил из ружья, убил. Еще охотился. Зверя освежевал.

След зверя увидел: зверь в нору залез. Собака нору роет. Зверь вылез, собака [на него] кинулась, укусила, убила. Взяв [зверя], уже за пазуху засунул; двух [зверей] убил.

Домой к себе вернулся, разделся. Назавтра подумал было пойти, но не хочется. Отдохнул, переночевал. Ночь проспал, а желания [идти на охоту] нет.

На сопку поднявшись, самострелы поставил. Переночевал. Еще на другую сопку пошел, в тайге самострелы поставил. Вернулся. Переночевал. Домой спустился, вот уже разделся. Назавтра переночевал и еще одну ночь переночевал.

Опять назавтра отправился, посмотрел внутрь [капкана]; вернулся. Опять завтра на другую сопку, где самострелы поставил, проверить пошел. Посмотрев, [понял, что зверь] сорвался, ушел, в нору залез. Вытащил [его, уже] мертвого вытащил. Только одного [зверя] добыл
[34].

В деревню спустился. Все припасы кончились, чуть с голоду не умер. Сердце заболело, едва не умер.

***

«Когда снег выпадет, к камням, торчащим на море [35], пойду проверю. Медвежий след был, по следу ходил. Завтра еще один день побуду».

«Дважды переночевали, а сегодня давай пойдем по следу». Вместе отправились, на место пришли. Назавтра поднялись, еще прошли. Уже темнеет. Дров нарубили; один из них <...>, а [другой человек] дерево свалил, порубил, на берег притащил. Назавтра, поднявшись, вдоль берега пошли <...> взяв, хорошенько посмотрел. «Темнеет, что ли? А действительно, есть ли (сомневается)
[36]». Но все же совсем близко к нему подошел, прямо перед ним встал, как журавль, изогнул шею, на большого медведя копьем примерился в пасть. Двинувшись, обошел <...> копье поднял, приготовился, в морду прицелился, приготовился. Выйдя вперед, прицелившись в морду колоть, [копье] кинул. [Медведь], плача, осел, присел и упирается. Колол, убил. Убив <...> потащил зверя в лощину. Взяв, спустился; там голову отделил. Там же дощатый настил сделал, [зверя] поднял, положил. Завтра решил спускаться.

С собой только голову [медведя] взял. «Домой к себе спускаясь, не заблужусь ли, дойду ли?» Заночевал. На следующий день еще спустился, домой в полдень прибыл. Вот спустился, и женщины навстречу вышли, по юкольным вешалам бьют, радуются.

Все взяв, в амбар спустил.

Объяснение  [37]
(л. 19 – 19 об.):
Как защититься на охоте от мильк’ов

Когда во время охоты сделают балаган и огонь разведут, то бывает иногда, что выходит из огня черт (тур-мильк). Обыкновенно предшествует выходу лай собаки, принадл[ежащей] черту (мильк канэн), или 3 раза (самец), или 4 раза (самка). Собака лает и дает знать черту, что добыча (человек) есть, а черт выходит из [-под] земли и убивает человека.

Предупредить можно только тем, что сейчас [же] после первого лая делают на очаге два перекрещивающихся желобка и поливают их водою, и затем надо взять прутик, и держат его перед носом между глазами. Черт выйдет из середины огня, посмотрит, и так как не видит уже после [пред]принятых предосторожностей, то уходит назад и говорит: «Собака обманула».

Другой способ защиты от черта — это ждать появления его из огня после лая с топором в руке и ударить им по черту, как только он вылезет. Тогда черт прячется назад и говорит: «Чаф трырынд» («Не поспел»).

Отправление на охоту сопровождается всегда представлением (припоминанием) тех опасностей, которые могут встретиться в дикой, глухой тайге, и припоминанием тех испытанных средств, которыми можно предотвратить эти ужасы и избегнуть ловушек черта. Идя, например, на охоту, необходимо брать с собою пулю с дыркою, и лишь только услышится крик летающего черта (крикун-черта), который быстро перелетает с одного места на другое, то стреляют в бок от услышанного крика. Свист пули с дыркой приманивает черта и отвлекает его от места, где стоит гиляк. Если у кого нет готовой пули, то после первого крика надо [про]сверлить ножиком дырку, хоть бы небольшую, а в крайности приходится стрелять из простой пули.

Настунд № 3
(л. 20 – 21):
Сестра, ставшая женой медведя

[Сестра] вместе со своим младшим братом одни жили.

Ее младший брат вышел, птицу одну убил, принес, изжарил, съел. Его старшая сестра все время шьет.

Младший брат на охоту отправился, в его отсутствие медведь пришел, внутрь дома зашел, его сестру взял и ушел. Младший брат домой вернулся, [видит:] пустой дом, лишь нарукавники, сшитые его сестрой, лежат.

По речке поднялся, [видит:] на отлогом берегу дом один стоит. Из дома два маленьких ребенка вышли, к нему спустились, [а потом] назад к своей матери пошли: «Мама, наш дядя пришел!» Вместе с детьми к своему младшему брату спустилась. Своего брата в дом повела, спрятала.

Ее муж приходит: топот приходит. К дому пришел; открыв дверь, зашел внутрь, смотрит: человеческим запахом пахнет, но никого нет, никакого человека. Муж говорит: «Ты обманываешь». Открыв, вытащил. Со своим товарищем о [предстоящем] сражении говорил
[38].

Поспав, на другой день встали; [муж его сестры] сражаться пошел, его товарищ следом за ним пошел.

Два медведя сражались. [Наш человек] смотрит, вот [он] в медведя выстрелил из лука: своего товарища убил.

Вернулся, к своей сестре пришел: «Я пошел, нечаянно своего товарища убил». Его сестра по своему мужу плачет
[39]. Плача, говорит: «Ты, на саблю полагаясь, охотишься, ты рыбу поймаешь, съешь, если убьешь — съешь. Рыбу оставь в воде [40]; когда сюда придешь, эту сохраненную в воде рыбу я поем» — так своему брату сказала.

Вот он уже домой пошел. По речке пошел, рыбы наловил, на воде оставил. Здесь, карауля, сидел. Имеющая двух медвежат, его рыбу поела. Их мать убил, ее детей поймал, домой пошел.

Клетку для укладывания медвежьих костей сделал, похоронил. Мясо своей сестры есть не смог, похоронил
[41]. Ее двум детенышам берлогу сделал. О том, что он поймал их, другие слышали. Все.

Настунд № 4
(л. 21 – 26)

Женщина одна-одинешенька жила. Всякого добра у нее много, еды немало, одежды немало. Так все — и зверь, и рыба — из-за нее плачут. Жили так. Один нивх приехал верхом на белом олене. Около дома, где собак привязывают, [оленя] привязал, к ней зашел. «Я пришел за тобой, чтобы увести тебя. Из-за которой все плачут — такую женщину ищу». — «Я не единственная [здесь] живу. На этой большой земле еще много есть людей — одиноко живущих женщин, не только я живу одиноко».

Этот нивх сказал: «Землю кругом обошел и найти не смог, я уж тебя уведу». Женщина сказала: «Если ты меня с собой возьмешь, то на шесть дней дом запру, на восемь дней амбар запру. Потом, если ты меня брать придешь, тогда меня возьми». Вместе поехали.

Домой поехал. В дом свою жену ввел. В дом заходя, поглядела: женщина одна лежит. «Что ты!..» — ревнует, однако. Ее муж сказал: «Кушанье приготовив, нас покорми!» — но лежащая и не сдвинулась. Говорил-говорил, но не послушала; сами приготовили, кушать сели.

Две жены так и жили. Старшая женщина ревновала, никогда не разговаривала. У младшей женщины ребенок родился — мальчик. «Когда я в Манчжурию пойду, к моим отцам отправляйся и живи там. Когда шесть лет сравняется, приду я. Когда я уйду, вы ведь разговаривать друг с другом не будете. Когда я приду, [пошлю] с двумя работниками известие <...> чтобы, прибежав, сказали — тогда в свой дом приходи. Если по истечении восьми лет меня не будет, то считай, что я умер». — Вот уже уехал.

Его жена вот уже пошла [в дом его родителей], там жила. Ближе к речке к дому спустилась и там жила. Ее сестра
[42] одна в своем доме жила. Спустя пять лет ее сестра [43] спустилась: «Младшая жена, пришло извести, что твой муж приходит, два работника, придя, сказали. Иди в свой дом, прибери». Вот уже вышли, побежали, до своего дома добрались. Ее младшая сестра со своей подругой вместе пошли, до дома добрались.

Ее сестра
[44] крупы сварила в большом котле. Поели, бутылку водки одну выпили. «Твой муж, когда за тобой поехал, дал мне водку, теперь вместе попьем. Когда твой муж придет, я с тобой разговаривать не буду и кушать вместе не будем». Водки попили. Водки немного в бутылке осталось, поставили ее. Кушать кончили, заснули.

Ее старшая сестра ночью встала, металлическую пуговицу в ковшик положила, расплавила, сняла с огня и ребенку своей сестры в ухо влила. Ребенок умер: в его ухо влив, убила. Отправилась лечь и заснула. Потом, когда встала: «Сестра, сестра, вставай! Твой ребенок умер. Его мать встала, по своему ребенку плакала, и ночью и днем все плакала, ничего не кушала, плакала. Ее муж приезжает, к пристани подъехал. Ее сестра, выйдя, побежала, [к пристани] спустилась. «Погляди, твоя жена своего ребенка убила. А потом прикинулась, сказав, что ей жалко, и все время ничего не кушая, плачет. Плакала-плакала, кости одни, скелет лишь».

Ее муж, придя, по своему ребенку плакал. Поплакав, остановился. Табаком [трубку] набил, огня взяв, потянул, закурил. Своей жене сказал: «Пока этот табак до половины курю, двух шаманов, взяв, приведешь, не убью тебя». Его жена
[45] вышла, бегом побежала; шаманов, взяв, привела. Вот уже они запели: «Сам умер» — так говорили. Шаманы домой к себе пошли.

Велел мертвых, унеся, похоронить. Двух работников привела, в большую нарту уложила, унесли, чтобы выбросить. Повезли; протащив по земле, бросили у корня железной лиственницы. Работник сказал [другому]: «Ты убей, я как убью? (Не могу) И ты если не можешь — нетронутую бросим». Отдохнули, табаку покурили.

Эта женщина плакала: «Мои отцы и мои матери своего таринд’а
[46] призывали. Белую лошадь,, с серебряной цепью и золотой цепью надетой, из середины этого неба, держа за уздечку, ко мне спустились, чтобы меня взяв, поднять [на небо].

Человеку нижнего мира
[47] меня отдали, я в одни кости превратилась. Сердце только живое. Ох, мое горе! Моя железная птица — ястреб, с саблею в клюве, с восемью крыльями одно на другом! Если мой голос слышишь, спустись. Мои кости на этой земле должны находиться, мне жалко. Туда, где отцы пребывают, кости моего ребенка унесите! По своему ребенку плакала, поэтому такие вот [у меня] одни кости. Чтобы я поднялась, своего ребенка кости взяв, к отцам и матерям чтобы своего ребенка кости понесла».

Железный ястреб спустился, ее ребенка, взяв, поднялся. «Тятька, своего таринд’а, такого же, как был у тебя — молодого оленя, своего таринд’а
[48] <...> ко мне пошли. Работники каждый свою саблю держат, меня убить хотят. Ох, мое горе! Если меня пожалеешь, за мной спустись. Кукушкой-птицей сделаюсь, на спину твоей лошади сяду. Из-за своего мужа плача, вызываю, скорее спустись». Эта лошадь к ней спустилась. Наша женщина кукушкой сделалась, к своему мужу обратилась: «Твоя жена <...> к подножью этой лиственницы пришла. Хорошенько слушайте, что я говорю, слушайте, своему хозяину расскажите: свинцовую пуговицу расплавила, моему ребенку в ухо налив, убила — так скажите. А если забудете, то свой ножик вытащив, себе ухо надрежьте, и как кровь потечет — вспомните тогда же. Что я сказала. Моего плача слова по отдельности скажите, моего плача слова».

Работники спустились к своему дому пришли: «Хозяин, вставай, вот слова плача твоей жены, нам сказанные. Если нам сказанное забудем, вынув свой ножик, уши надрежем. Когда кровь потекла, вспомнили. Твоя [старшая] жена мильк’ом сделалась, твоего ребенка удила: свинцовую пуговицу расплавила, в ухо твоему ребенку налила, убила. Так сказала твоя жена, плача [к тебе] обратилась». Ее муж дубинку, сзади лежавшую, взял, в дверь свою жену кинул — не попал, в порог воткнул. Его жена вышла, убежала. По дороге воды зачерпнула, ее муж за ней побежав, догнал, убил. Назад к себе домой пришел. На нары ногами к дверям лег, заплакал, стал думать: «Ох, мое горе! Ни свою жену, ни своего ребенка никак достать не могу: только слышу голос своей жены этому небу, слышу, как звенит в этом небе плачущий голос ребенка. Ох, мое горе, у меня одно лишь тело живет, нет никакого счастья (удачи). Если только есть бог удачи, то по их следу поднимусь. Но как я поднимусь, ведь крыльев нет? Как бы их лицо только увидеть! Сам я похож на заброшенный собачий кал. Часто плачу, сижу на их наре, слезы стекают. Пожил и подумал: лук взять, завязать тетиву и выстрелить стрелой вверх. Прыгну и, закусив конец своей стрелы, вверх поднимусь. Пусть хотя бы издали их увидеть».

Конец своей стрелы закусил и, когда вверх поднялся, [видит:] след заметный идет. «Этот след — моей жены след, кажется. Ох, мое горе, только бы поглядеть, где они находятся, — и то хорошо. Оттуда пошел. Работник один сидит, большой котел, чем-то наполненный, поставил. Вокруг своего котла бегает, размахивая руками в котел помешивает. Увидел: «товарищ, подойди, поговорим, давай покушаем и покурим». Наш товарищ хочет есть, к нему пошел, сел, большую курительную трубку дал, табаку дал, вот он уже положил.

Сзади него подошел — как будто взять дрова, схватил его и спихнул внутрь его котла: кости только болтаются
[49]. Потом, к себе пойдя [вот уже] в своем доме устроился — лежит, как и раньше было: «Ах, ну кто же меня мучит, все, что движется [50] — все меня мучит, ох, мое горе! Нет похожих на меня мужчин. В этом мире, куда наверх ездят — ходящих, подобно мне нет. Еще один только раз попробую отправиться. Если упаду и умру, пусть так».

Вышел, поднялся по своей дороге, вверх переместился: «Теперь нигде не останавливаясь пойду». Отсюда пойдя, когда к еловой чаще пришел, то по дереву, поваленному целиком, с верхушкою и корнями, зашагал. Летняя (красная) белка, набухнув, к нему подошла: «Дядя, куда пойдешь? По дороге своего ребенка плача идешь, место своей жены искать пришел. Когда я тебя увидела, плакала, даже в бубен бить не могла, напрасно бубен ношу. Я увидела твоего ребенка, жену. Твоего ребенка взяв, принесла, вылечила, женила его. К месту, где твоя жена, отсюда пойдешь. Дом один только будет — туда зайди. [Там] очень старый старик один живет, твоей жены отец там живет. Хорошенько слушая сказанное: если старик у тебя новости спросит, то «Заблудился и пришел» — так скажи. Если там долго поживешь, шум бубна появится, моего бубна шум если услышишь, то вместе со стариком к месту, где твоя жена, пойдя, погляди. Если удача случится, свою жену возьмешь». Расхаживая, красная белка поговаривала: «Во мне не сомневаясь, слушай».

Назад по поваленному дереву пошел и спустился наш товарищ, пошел к месту своей жены. Пожил и потом, когда шум бубна появился, вместе со стариком к месту своей жены пошел.

Его жена, растянувшись, лежала. Под звук бубна шаман пел, лечил. Когда он пел: «Говори, что надо, чтобы [ты] лечил». Ее муж свою жену лечил, пел, сделал живою. Свою жену взял, начал спускаться. Своего ребенка и невестку взял, домой спустился.

Пожили. Его ребенок сошел с ума: как отца увидел — хотел убить. Потом его жена так сделала, чтобы они подрались; дрались, пока не устали. Из губ кровь потекла
[51]. Тогда сумасшедший поправился. Как раньше, богато жили. Потом померли. Все.

Настунд № 5 [52]
(л. 26 — 30 об.)

Два брата одни жили, в большом амурском доме жили. Вместе с младшим братом постоянно охотиться на медведя ходил; убивали, приносили. Постоянно на лося охотились; убивали, приносили.

Назавтра, выспавшись, встали. Старший сказал: «Сегодня я останусь обувь сушить, ты сам иди
[53]». Его брат сам пошел, медведя убил и пришел. Его старший брат спал, все спал, еще спал, когда его младший брат пришел. Только когда шум от своего младшего брата услышал, встал, вышел. Своего брата лыжи развязал; своего брата лямку сняв, в амбар отнес, положил. Пришел, младшего брата от снега очистил, на своей спине снес в дом. Подал кости [54], что [остались] от вчерашней еды, чтобы брата покормить. Его младший брат не захотел, вышел. Сам мясо взял; принес, зайдя, покушал.

На другой день младший брат, встав, еще на лося охотиться пошел. Старший брат встал, сел. Шесть самострелов сделал, понес [их], по следу младшего брата поставил ловушки: с одной стороны три и еще с другой стороны три поставил.

Его младший брат вечером пришел. [Старший брат] вышел, своего младшего брата взял, занес; обувь своего брата скинул, высушил. «Ну, — старший сказал, — меня вместо своей жены оставляй».

И назавтра встал младший брат и пошел. Старший встал и пошел к мысу, что у устья реки. «Каменный медведь, ну, выходи, я жирное мясо тебе оставил [дома], покушай». Каменный медведь вышел, [а нивх] бегом домой отправился. Этот медведь прибежал, пасть разинул, хотел уже проглотить. «Разве я хотел, чтобы ты меня проглотил? Я хотел, чтобы ты проглотил младшего брата». Вот уже этот медведь исчез.

Пришел младший брат. [Старший] вышел к младшему брату, взял [его], ввел. Младший брат, покушав, лег и заснул. А старший брат сидит. «Братец, спи — [сказал младший]». «У меня живот болит, понос, как я засну?» Младший, еще поспав, проснулся. Большой медведь — каменный медведь — пасть разинул и хочет съесть его. Потихоньку из-под своей шубы вылез, только рубашку надел и вышел. «Брат, жив ли ты, живой ли, дремлешь ли ты?» — Тогда его старший брат запел. С ума сошел и запел: «Разинув пасть, меня скушай».

Младший брат сказал [медведю]: «Ну, кушай меня! Подойди сюда и скушай!» У этого человека, младшего брата, [был при себе] маленький ножик, только ножик один. Пощупал [ища] свое копье, но нет его. Пояс искал — нет его. Все забрал его старший брат, спрятал; только маленький ножик был у него при себе. «Ну, скушай меня!» — Разинув пасть, [медведь] подошел, проглотил.

В живот [медведя] зашел, своим маленьким ножичком в середине желудка разрезал, этого медведя убил. Назад вылез и пошел разбудить старшего брата: «Ну, вставай, мясо этого медведя покушай, а я на тебя обижен, уйду. Пояса нет, копья нет. Если хорошая женщина придет, возьми. Если же плохая придет — ударив, прогони. Я обижен, уйду; пусть меня какой-нибудь зверь съест».

Вот уже младший брат пошел. Долго шел. [Какой-то] работник дрова рубил; шум от рубки услышав, к нему пошел. «Отдохнем, работник, отдохнем. Я пойду в твое село. Ты чей работник?» — наш товарищ спросил его. Этот работник сказал: «Я — работник хозяйки». «Вот человек подходит, погляди!» — наш товарищ, оглянувшись, посмотрел. Наш товарищ, взяв топор, рубил; убил
[55] [работника]. Сухое дерево [на котором рубят] сверху положил, бил; его кости разлетелись, все разбросал. Наш товарищ, кожу [с него] стянув, на нарту положил; нагрузив, в деревню отвез, повалил. Нарту поднял, оставил. В дом к себе зашел; кисет наш товарищ забыл. «Работница! Где положила мой кисет?» поискал. Нашел, взял, покурил. Свернул табак и положил в трубку.

«Работник, — сказала хозяйка. — Давай покушаем, крупу свари». Вот уже сварил, готово. Принес, вместе с хозяйкой кушали, вот уже закончили. Свой котел на колени Сяhлир[ш] Мырынку
[56] принес, поставил. Хозяйка отругала его: «Зачем [туда] понес, поставил? Возьми, на нары для собак поставь». Вот уже отнес, поставил. Вот уже спали. К своей хозяйке наш работник пошел, с нею спал. Хозяйка, не слыша, пустила его к себе. Поспали, и услыхала его: «Вставай, работник, уходи! Мне стыдно, мой отец убьет меня, пусти, уходи». Сяhлирш Мырынку его услыхал: «Ну, старик, твоя дочь с работниками спит, а ты ее любишь».

Вот уже встали, работник сделал нарту и вынес, погрузил на нее одежду своей жены. Зашел, свою хозяйку обнял, вынес, положил на нарту, эту женщину завязал. Потащив [нарту], двинулся, спускаясь к колодцу. «Хозяйка, есть хочется, покушаем». — «Подожди, мне стыдно, дальше пойдем и покушаем». Дальше пошли. «Ну, покушаем». Зажег огонь, принес, воды, дал своей хозяйке, а сам, пойдя, в гору поднялся, моментально дом сделал. Вот уже спустился, покушали.

Сделали деревянный тормоз, подал своей хозяйке: «Ну, тормози!» Хозяйка сильно затормозила. Своего работника как будто собаку запрягла, сильно тормозила. Вот уже поднялись; эта женщина увидела большой амурский дом. Зашли и жили там.

Выспавшись, на другой день встали. Его жена выходила и заходила. А он свою внешнюю оболочку
[57] снял и на четвереньках положил на нары. Его глаза блестят, белки [яркие], посматривает искоса на двери. Наш товарищ теперь хорошим нивхом сделался: отправившись охотиться на лося, сразу десятерых убил, притащил. Его жена стала сушить шкуры, а муж сварил мясо. «Ну, ты, вперед, — так ее муж сказал. — Если окончишь [это делать], я тебя не возьму. Если я первый окончу, я тебя возьму». Наш товарищ раньше окончил. Вместе жили.

Его тесть своего зятя позвал: «Приходи за моей женой». Вот уже к тестю пошел: «Зять, за моей женой иди».

На летающей лошади прибыл к своей жене. Его жена сказала: «Не надо, не иди. Нивхи пришли, чтобы забрать меня. Пойдя, умрешь, поэтому тебе не надо идти, мне тебя жалко». Жена не пускала его, но он не послушал.

Отправился на лошади. В нефтяное озеро, в кипящую воду упал, вот уже умер. Потом, находясь в воде, он кипятился, закрытый песком. Услышал шум ветра. Откуда-то «hуррр» — такой шум услыхал. Свою руку поднял, опробовал, может владеть; свою ногу поднял, опробовал, может владеть; голову приподнял — может владеть; веки открыл, но не видит. Глаза совершенно засыпаны песком, век не поднять.

С трудом встал, сел на берегу. Медный звон послышался, опускается, совсем близко
[58]. За руку взяла, подняла, понесла в свой дом [59]. Воды нагрела, помыла, теперь хорошо. Видит: «Ну, иди за женщиной, с моей кукушкой отправляйся» [60].

Вот уже наш товарищ пошел, женщину взял, принес домой, своему тестю-старику подал, в свой дом пошел.

Его жена по своему мужу плакала: «Ох, мое горе, совсем высохла» — долго плакала. Пошел к ней, взял ее, поднял. Эта женщина говорит: «Кто меня поднимает, чтобы мучить?» Ее муж говорит: «Я. Ты меня узнаешь или не узнаешь? На эти сережки погляди». Свою жену за руки взяв, поднял, в дом понес; как мячик, взял, играл. Поднял, ударил — хорошей женщиной сделалась; взял. Все уже.

Настунд № 6
(л. 31 — 33):
Женщина-жаба. Звери на болоте [61]

Женщина одна и мужчина один жили. Женщина спросила его: «Ты какую женщину хочешь? Хочешь ли могущую творить животных, саму способную превращаться в животных хочешь ли?» Мужчина сказал: «Да. В каких-либо по земле снующих, во всех ли превратиться сможешь?» — «Да».

Женщина вышла; когда зашла, женщиной-лисицей сделалась; зашла «вот как! В разных животных ты будешь превращаться!» Чашку [с полки] снял: «Нужна ли тебе [она]?» Испугавшись, вышел. «Милая, ничего ты не умеешь» — «Сердца у тебя нет!
[62] Легкие лишь висят!»

Когда стемнело, на нарах шум раздался: голос жабы и голос лягушки зашумели — на нарах только ее духи-помощники, тела никакого не было. «На твоем месте только лягушка болотная, в любое животное превращается. Теперь завтра про тебя я узнаю, а может, и не узнаю; у меня бога нет, женщина-лягушка будет меня мучить. Ох, горе, и хоть я подпоясываюсь
[63], но слаб. Вот моя сестра, если бы завтра пришла, меня увидала бы».

Его сестра, придя, зашла, [сказала той]: «Ты как называешься женщина, свое имя мне скажи» — «Я своего имени не знаю, ты мое имя скажи и уходи» — «Как тебя назвать? Когда я в первый раз тебя увидела, [ты была] женщина-лягушка; на другой день, встав, когда тебя увидела, то женщиной-жабой [была]; на следующий день встав, когда тебя увидела, ты женщиной-лисицей [была]. Сегодня твою тайну узнала». «Это нехорошо; если думаешь, что не стоит, женщиной сделаюсь» — лисицы голосом прокричала, лягушки голосом прокричала — «Когда тебя увидела, свою шкуру сняла, в болотную кочку сунула»
[64].

Когда [сестра] подглядела, [видит, что осталось] только кожа жабы и кожа лягушки. Птичка намгурш пришла, насвистывает: «Берега у этого болота разные; когда [я] нагнулся, поднял голову, поглядел, другие чисто украсили себя своей одеждой, по одной кочке украсили»
[65]. Насвистывает [лягушкам]: «Не думайте, что я плохой, гадкий, одни перья. Еще по этой дороге поднявшись, сделавшись вестником если пойду, то медведю скажу: Ни в коем случае в это болото не спускайся; в болоте, в котором ты играл, теперь другая вода появилась. Спустясь если будешь играть, болото только сверху «окно», а снизу это затянутая землей вода. Зайдешь — [тогда] хоть и будешь своего нижнего бога просить, все же не поможет. Внутри болота в разных местах 8 голов находятся. В этом болоте снизу тебя поймают, тебя потащат».

Когда медведь умер
[66], прилетела птица-сова, [которой] переводчик умер; опустившись на край этого болота, нагнувшись, о тебе [67] плакала. Его хозяин [68], поднявшись, опустился на это болото, нагнувшись, о новостях спросил. Одна лягушка вынырнула, выйдя из болота, осмотрелась. «Моего переводчика [69] не видала ли, моего медведя не видала ли, моего племянника не видала ли?» Сказали: «Нет, не знаю». Одна жаба выползла, вышла — у нее спросил хозяин. «Нет, никого не видела».

«Ох, мое горе, один только был племянник; по следу, где [прежде] играл, принес в эту воду свою шкуру, положив, держит, неприятно; только лягушек водой сделался. Ох, мое горе! Слезы только с этой водой смешались, мои слезы хотя возьми с собой. Пусть они исчезнут с тобой. Если назад домой пойду, на одно длинной дерево сев, о тебе лишь буду рассказывать, о тебе. Когда буду рассказывать, слезы лишь на эту землю будут капать. Так, как ты ходил, с шумом таким, я домой пойду; [твое] изображение сделаю. И если выйду, с собой возьму, вместо тебя держать буду, изображение лишь буду держать».

Ихнынтыунд — басня, пословица
(л. 34) [70]

1.«Толстый лопух, тонкий лопух. Ты какой любишь?» Тогда его товарищ [говорит]: «Я толстый лопух люблю» — так сказал его товарищ. «Я тонкий лопух люблю» — так сказал. Поспорили. (Спор из-за пустяков.) [71]

2.Я камбалу-кхорни одну поймал
[72].

Возвращаются два товарища с рыбной ловли, один из них левша. Встретили третьего. Первый: «Я корни одну только поймал». На вопрос, где она, указывает на товарища-левшу.

3.Гиляк пошел на охоту, сделал балаган, сидит. Вечером на дворе собака залаяла. Тут из огня мильк вышел, убил человека.

Пословицы: 1. Иголку заточить забыли.

2. Вперед не подумать.

3. С левой руки начал работать (т.е. плохой работник).

4. Двух смертей не бывает.

Тылгунд № 7
(л. 34 об. – 37 об.) [73]

Одна деревня была. Один человек по имени Монhчонг Кызахты [74] — очень храбрый. У него было две жены, один мальчик.

Вот [он] в другую деревню поехал, в дом зашел. В этом доме только одна женщина живет. Тогда этот человек у нее спрашивает: «Твой муж куда ушел?» — так сказал. Эта женщина говорит: «Рыбу ловить пошел» — так говорит. Тогда этот человек говорит: «[Я] взять тебя пришел» — так сказал. Эта женщина говорит:  «Нет, с тобой не пойду» — так говорит. «Все-таки с тобой пойду!» — та этот человек говорит. Тогда эта женщина говорит: «Нет, не хочу!» Тогда этот человек подошел к ней, ножом поколол, говорит: «Все еще со мной не пойдешь?»

Эта женщина говорит: «Чем помереть <...> все равно [т.е. пойду — Б.П.]». Тогда этот человек нож вынул, на него
[75] плюнул, натер [рану — Б.П.], все вылечил. Вот уже взял, повел. Тогда [идущие] снизу ее мужики воевать собрались; гольд храбрых уже ехать хочет [вверх по реке — Б.П.]. Монhчон Кызахты уже спуститься по реке хочет, тоже намерен воевать. Гольд сильный, убьет; друг с другом вот уже будут воевать. Монhчон Кызахты новость услышал, что храбрый гольд уже вверх по реке идет, так слышал.

Монhчон Кызахты уже спустился; а гольд снизу поехал, встретил, на берег сошел. Воевали друг против друга. Повоевали, [он] всех убил, в трех лодках всех убил. Монhчон Кызахты оказался сильнее. Монhчон Кызахты домой поехал.

Опять известие услыхал, что снова с ним гольд намеревается воевать. На другой день в большом доме одном [они] сошлись, сидят, чнай
[76] Монhчон Кызахты сделали, копьями [его] кололи, всего поломали, выбросили. Эти люди сказали, крича: «Монhчон Кызахты уже убит!» — так эти люди кричали.

Вот уже Монhчон Кызахты на трех лодках собирается спуститься на другой день; вот уже поехал. После уже поздно ночью едет, около их деревни на берег сошли. С Монhчон Кызахты другой [еще человек] был — из рода земляков.

В то время, как они ночью вместе сидели дома, к ним пошел. Потом его товарищ один назад к товарищам пошел. Его товарищ [т.е. Монhчон Кызахты — Б.П.] около дверей сидит. Тут из дома один человек вышел. Тогда Монhчон Кызахты пришел, свои колени обняв. Человек, вышедший из дома, держа стрелу, огляделся, вот уже выстрелил: в голень выстрелил. [Монhчон Кызахты] неподвижно сидит. Тогда человек, вышедший из дома, говорит: «В дерево выстрелил!» — и пошел домой.

Монhчон Кызахты назад к своим товарищам пошел. В коленях [боль] — будто оса укусила: нагнулся, почесал, как если бы клоп. Его товарищи опять вдвоем к ним поехали, только копье взяли; ночью они притаились у него дома. В то время, как они
[77] [спокойно] сидят, к ним зашел, у двери находится. К ним вошел, их одолел, убил. Вот уже всех убил. Потом в их деревню пошел. Их женщин, и стариков, и старух — решительно всех убил.

Около их деревни [т.е. гольдской — Б.П.] дым  от огня поднялся, дым показался. Посмотрел и к нему поехал. Там одна лишь баба, рожала. Мальчик есть. Эту бабу взял, к себе домой повел. Монhчон Кызахты взял к себе трех баб и трех мальчиков.

Потом эти ребята выросли, большими сделались. Вот уже на охоту отправились. И тогда птицы зачирикали: «Ребенок убитого человека! Ребенок убитого человека!» — так птицы чирикали. Тогда ребенок убитого человека вернулся домой, спустился [с горы — Б.П.] к матери и потихоньку спросил ее, зачем птицы чирикают: «Убитого человека ребенок?» — так чирикают. Тогда его мать сказала: «Когда ты был маленький, в твоего отца Монhчон Кызахты стрелял. В нашу деревню пришел, всех убил. Потом меня только взял; вернулся. Теперь, когда ты вырос, большим сделался, птицы тебе сказали, чтобы бы понял». Так сказала своему сыну.

Потом ее сын ночью своих отцов убил, своих младших братьев, своих матерей — всех убил. Потом в другую деревню пошел, [видит] дом один, люди там живут — всех убил. Потом назад к свои старшим братьям поднялся, и ночью намеревался их застрелить. Стрелял в них — промазал. Его старшие братья вышли к нему. Тогда он убежал. Гнались, достигли уже. Догнали, убили. Потом домой спустились, увидели. Увидели своих отцов, матерей, младших братьев: все умерли. Вышли еще, пошли в другую деревню, и увидели, что и там все умерли. Тогда, домой придя, отцов, матерей и своих младших братьев — всех похоронили. Двое только теперь осталось, так и живут они.

***
(л. 38 — 38 об.)

Один нивх из селения Кеф поехал в гости в Ады-Тымово [78]. Прибыл. Адытымовская женщина <...> отжимает. Эта женщина на той наре, подвинувшись, легла. Этот человек, на нары забравшись, лег. У него ухо глухое.

Полежав, потихоньку к этой женщине подобрался, ее в голову толкнул, разбудил. Тогда эта женщина ругается: «Зачем ты пришел? На свое место отправляйся и спи, у тебя ухо глухое. Ты человек или кинрш? Зачем пришел?» Тогда этот человек говорит: подумал, что [она] его любит, и сверху спустился. Тогда эта женщина, встав, его за голову, за бороду схватила, шатает; за пояс схватив, дергает. Тогда этот человек: «Ох! Больно, потише!» Тогда эта женщина: «Ынайте! Иди. Убирайся! Если больно, уходи!» — так сказала. Тогда человек перьями кукушки околдовал ее, она его полюбила <...> так было. Взяв. К себе домой отправился. Как будто так сказано.

***
(л. 38 об)

Один [человек], проживавший в Ады-Тымово, вовсю разругался: птиц намгурш [79] не боится. Однажды в тайгу пошел. И вот много этих намгурш, придя, бросались на его голову, всего поклевали. Вот уже помирает, у него только глаз помаргивает, убит. Двое его товарищей, увидев [этого] человека, взяли, домой понесли. Спустились. Живым сделался — так было. Все.

Тылгунд
(л. 39) [80]

Одинокий [человек] жил. Дом у него — из травы, наверху только ветер ходит.

Спал. Наутро на дворе <... звук осечки ружья?> «Выйду, узнаю». Вот уже спал. На другой день вышел за порог, тут поперек спал. На другой день утром солнце будто показалось: тогда оттуда вышел в сени, посредине спал.

На двор вышел, один раз на солнце посмотрел — умер. Умерев, ожил.

***
(л. 40) [81]

Было двое братьев и одна сестра. Одна жена [у них] была [82]. Ставить петли пошли <...> Горный человек пришел, его жену взял, пошел. Их сестра одна осталась. Ее братья спустились, [узнали, что] их жену горный человек взял. Свою жену [старший брат?] искать отправился; в нивхском поселке ее нет; поискав, домой вернулся.

На гору поднялся. Там был дом, дом на горе. Его жена там находилась. Своего мужа ночью встретила. [Он] в этого
[83] выстрелил, убил. Свою жену <...> забрал, домой спустился. Вот все.

Тылгунд № 36
(л. 41 — 41 об.) [84]:
Бедный старик

Больной старик один, бедный старик один.

Бедный старик пошел, голый
[85] пошел. Немного киусь [86], положил, дырку [в своей обуви] закупорил.

След лисы имелся. Бедный старик лег. Бедный старик вроде умер
[87]. Лисы к нему кубарем скатились [88]. Лисы пришли, бедного старика взяли, в его дом потащили. Соболь пришел.

Жена бедного старика [говорит:] «Зачем?» Надавила, [дверь] отперла. Бедный старик [говорит:] «Жена, запри дверь! Много всяких зверей забралось». Бедный старик был, всех [зверей] убил.

Больной старик в гости пошел, в дом к бедному старику [пришел]. Бедный старик зверей убил; ему
[89] много бедный старик дал. Свою жену матерно обругал [90]; ребенок заплакал.

Смеясь, [зверей?] понес, к воде спустился, в море одной ногой шагнул. «Старуха, отстань», — [оставил] жену одну. Схватив [рыбу], бил, убил. Осетра схватив, бил. Убил. В свой дом принес. Поел, окреп. Богатым сделался. Все.

***
(л. 42 — 42 об.) [91]

Отец, отец... Горный человек женщину взял. [Нивх] по следу на гору поднялся; за своей женой, в гору пойдя, поднялся. Взял свою жену, спустился, медведя убил.

Еще отправился, десять соболей убил. Домой пришел. Проспав до завтра, встал. Отправился охотиться на медведя. В тот раз медведя убил. Домой придя, этого медведя покушал. Назавтра, поспав, встал, еще на соболя охотился. Двадцать соболей убил.

Его сын [уже] большим вырос. Опять горный человек унес. Снова, ища своего ребенка, в горы отправился, пошел в горы. Своего ребенка не увидел, нет его: только два больших медведя. Взяв, спустился.

В свой дом спустился, [видит] женщина песню поет, копает снег. Полюбив, запела; а другой человек [ее] трогает. Эта женщина поет, другой человек поет. Муж этой женщины и этот человек подрались. [Этот] другой человек слабый. Другой человек еще рассердился, плохой. Этот <...> человек сильный, эта женщина <...> [этого человека] прогоняет. Муж, этот другой человек и жена теперь дерутся. Этого человека, пришедшего, этого человека, что дрался, держал.

Этот человек, женщину взяв, домой к себе принес, оставил. Этот нивх к своей жене [пойдя], понес копье. Этот нивх принес копье, этого другого человека колол копьем, колол и убил.

Свою жену взял, к себе домой принес. Эта женщина своего мужа убила. Еще другой человек убил эту женщину.

Еще другой человек еще убил одного медведя; дали серебра — этот человек взял.

Настунд
(л. 44 — 49 об.) [92]:
Нивх и небесный человек [93]


Сестра вместе со своим братом одни выросли [94]. [Их] дом был 8 ручных саженей [95] в длину, 8 ручных саженей в ширину <...> и 4 в высоту [96]

Когда рыба, играя, выходила и, когда морской зверь на берег выходил, то видели след зверя, подобный своим следам
[97] — след зверя, который ходил на двух [лапах, ногах]. Однако ни одного человека не увидели. [Этот] земляной зверь двух зверей убил, когда пришел. Старшая сестра, выстрелив в морского зверя, убила зверя, пришедшего сюда. «Сможешь ли одолеть на горе живущего, на море живущего, убить, неспособный человек?»

Немного спустя с сопки спустился, как будто мужчина вырос — [это брат] взял себе годы убитого зверя
[98]. Его сестра еще хорошенько не подросла; его сестра умеет шить одежду. Так и живет: от отреза китайского шелка (чарб) за один день сшила [99]. Золотой браслет на руке звенел, серебряный браслет на правой руке звенел, в 54 [отреза] китайского шелка иголку воткнула, из всех пятидесяти четырех сшила; левой рукой поддерживала. Когда шила.

Когда морской зверь поднялся, голос его послышался. В левом ухе, в котором серьга висит, тонкий звук — голос морского зверя слышен, как будто нерпичий голос; как морской зверь поднялся, подобный голос послышался. Как будто слева доносится, кричит, а правая серьга гремит.

Когда с земли поднялся, как будто от озера воет, земляного зверя вой. Так старшая сестра жила.

Прошел один день; рано утром поднявшись, огляделся несколько раз: железо ветшает
[100]. Копье осмотрел, древко лука очистил, конец стрелы наточил. Его сестра спрашивает: «Куда охотиться идешь? Где думаешь охотиться, [так] снаряжаешь себя? Этого зверя хочешь отыскать? Нас только двое, отца и матери нет, так росли и живем». — «Надо кости отца и матери искать. Если в родителей кинрш [101] [вселился], сумасшедший кинрш, то человек потеряется, сам с ума сойдет. Родителей, предков кости подниму» [102]. — «Я ни в коем случае одна не останусь», — его сестра [говорит]. — «Издалека меня [услышишь], как играет музыкальный инструмент [103], тогда мой костер будет гореть, мой хозяин (?) не потухнет». — «Когда китайские шелка будут лежать горкой в амбаре, мое тело одиноко будет сидеть». — «Для чего огонь в моем доме, зачем моему телу в тепле сидеть? Если побродить, то за три года я бы узнал. Когда поброжу два года, и придет время на дорогу к себе домой ступать, и если не передумаю, чтобы [ты] ко мне шла, чтобы мой костер не потух, стрелу со стены сними, в мой колчан воткни, ладно? За этой стрелой приглядывай; поживешь [и смотри]: если наконечник этой стрелы сломается, то выйдешь наружу и увидишь, поймешь, что действительно родители, дядья убитыми умерли; тогда и поймешь. Сказав это тебе, теперь ухожу <...> В хорошем настроении. До восхода солнца поднявшись, на мою стрелу поглядывая, сиди».

У речки Ых мифа
[104] находится горный хозяин, [он] одет в восемь слоев ткани, со стороны головы [105] находится, в медную ткань [одетый] — хозяин сделавшийся медведем, белым медведем, в восемь составленных крыльев одетым медведем. Когда человек [подошел] уже к пологому мысу и хотел своего хозяина убить, [тот говорит]: «В середине лета набок лег, спал; в середине зимы на бок лег, во сне <...> сейчас у себя на берегу разморенный [лежу]. Ко мне кинешься, десять вихрей <...> убьешь, десять вихрей <...> Если ко мне кинешься, то над своим домом полетишь, куда твой взгляд достанет, пока твои глаза не устанут вперед идти». Наш товарищ, когда услышал этот громкий голос, то понял, что это его медведь приходил. Ынайя, необыкновенно!

Ребенок морского хозяина у порога дома топчется, как будто ему что-то не нравится, часто дышит. В свой дом зайдя, [видит, что туда] чужой человек пришел — «интересный для нас человек», рыбу жарит. [Обращается к гостю:]: «Молодой человек Ых мифа, тебе, похоже, в доме ночевать, а ничего не сварено».

Из гнезда упал на крышу. Потом изображение — чхнаj, согласно обычаю, сделал. Ястреб взмахнул крыльями и вылетел. «По старинным обычаям, как положено, изображение-помощника ты сделал, и даже если мне не нравится, у него есть много всего. Если ты все эти звезды закроешь, ты меня накормишь; пока все звезды имеются, мои глаза не сможешь закрыть»
[106].

Родители пришли; отец пришел, обрадовался. Когда выходить стал, я, поглядев на него, думаю: «Драчливый, очень драчливый характер; так узнал ли ты этого человека?»

Косоглазая женщина [говорит]: «Зайдемте! Раз пришел, заходи отдохнуть». Она прищурилась, и об этом он ей сказал: «Плохо», — думая о другом. Сел, [говорит ей]: «Я хотел бы покушать». — «Кушай. Вы хорошо росли, а сегодня, человек, ты себя жалеешь. Посмотри на солнце вот с этой стороны. Я не пойду ночью лодку выглядывать: с какой стороны родители, а с какой ты идешь». Насмешливому гостю
[107] стало плохо, устал сидеть, [говорит]: «Давай, сестра, зайдем в мой дом». Вот уже в дом вошли. «Ты какой едой меня накормишь?» — «Ты попросил у меня зайти, еды очень много». — «Если хочешь, накорми меня». Тогда эта женщина много еды ему дала.

Как только накормила, с неба в его сторону звук послышался: «человек Ых мифа», — так сказано. Тогда [эта] женщина обувь взяла, в отверстие дымохода засунула. «За твои глаза ухватившись, запрыгну, сяду на тебя, концом сабли ударю по твоему боку», — и вылетел наружу. С этого времени, когда солнце поднимается, то имеются 5 земель, 5 морей, а места [в них] хватает на 10 нерп.

«Солнце измерю, [я] сяду на тебя, белая земля, и к пруду с жемчужной водой небесный летающий амбар — суh ньо
[108] золотой амбар, длинным путем меня отнеси». Этот амбар у озера [109] с жемчужной водой опустился, ударился, приподнялся, у вешалов для юколы [остановился]. «Расстояние, которого хватит на 10 солнц, прошел, [прибыл], куда наметили; войдемте...»

Сверху большой вихрь, 10 вихрей спустились, солнце смело. Тело солнца превратилось в летающего медведя, над дымоходом жилища, к которому летел. [Наш человек] в дымоход засунул руку, поймал [медведя] за хвост, прыгнул и вышел наружу, сел на [медведя]. Глаза закрыл, саблей один раз стукнул. Открыл глаза, посмотрел; его медведь говорит: «Мы уже 5 земель перелетели, прошли; сейчас нашу белую землю увидим, сегодня к амбару уже пойдем, к нему приблизимся». Из амбара женщина выходит, глядит. «Не упади, смотри, не ослепни, ты опьянеешь от звука ее серег, подобно звуку соударения камня и железа
[110]. Беда-беда, твои родители в этом доме. С твоей стороны, остались жить: все ослепли, [поэтому здесь] остались жить. Эта женщина как в лицо посмотрит, все-все слепнут; как, навстречу выходя, тебя увидит, на тебя глаз положит — слепым становятся. Эта женщина, если бы пришла, нас вылечила бы, наверное; так можно заставить: отщипнув солнца, родителей, нас вылечи», — так этот медведь сказал. Когда он окончил, солнце уже [собирается] резать. Из амбара [кто-то] выходит, послышался звук шаманского бубна — «в’е-ап», звук настун — «в’е-ап», звук алахтун «в’е-ап», звук тылгун [111] — «в’е-ап», каждого по-своему.

Ты, должно быть, знаешь, что это за звуки, скажи мне». — «Конечно, знаю: звук, который раздается, — это чтобы срубить нам шеи».

К солнечному амбару, слышали, спустилась летающая лошадь. Человеку Ых мифа [кто-то из амбара] кнаружи обратился: «Даже если ты с плохими намерениями пришел, входи, табаку покури, а потом выйдем поразвлечься». — «Хочу, чтобы ты наружу вышел», — сказал. «Ты хочешь спрятаться там, где кушаешь. Я не для того пришел, чтобы скрывать свои намерения. Ладно, зайду».

Вот зашел. [Видит: человек] в одежде из звериной железной шкуры, в обуви из железной кожи, в шапке с завязками железной; как только вошел, [этот человек] трехзубую саблю [со стены] снял, еще что-то схватил и в человека Ых мифа бросил, к нарам у входа в человека Ых мифа бросил. Тело [у того] на три части разломилось; живым только выше подмышек остался, а нижняя часть тела надвое разломилась. Живое [тело] — только выше подмышек. За саблю небесного человека
[112] ухватился, держит, хочет за себя отомстить: «Пусть твоя саблю тебя убьет; хочу чтобы бы тоже на три части разломился», — и наш товарищ бросил [в него] его саблю. Небесный человек, на три части разломившись, к порогу упал; попытался встать, но никак не удается, отчаялся; живым остался только выше подмышек. О порог опершись, сел.

Дочь морского хозяина
[113] говорит: «Надоело мне. Наружу выйду, чтобы солнце меня согрело, чтобы луна меня согрела. Сражайтесь, если кто-нибудь из вас умрет, любой, — спасу. Немыслимо, что в один и тот же день родившиеся люди поссорились и сражались. Я говорю [это, но до них] не дошло, не хотят слушать».

«Выйдем», — человек Ых мифа сказал. — «Давай вместе выйдем: морскую рыбу перевернем
[114], морского зверя перевернем, воды моря осушим. [Потом опять] воды моря родим. Землей сделаем, [потом] морем землю сделаем — так будем играть. Я тобой стану, появлюсь, а ты, мной став, родишься [115] — так будем играть», — так вместе с хорошим небесным человеком сказали.

Вот уже вместе вышли: на одних руках ходят, ног [у них], где положено, нет, из их тела лишь сердце болтается — так во двор вышли. К пруду с жемчужной водой упали, влезли [в него, потом] вышли. Железные крылья надели, загрохотал гром — и отправились, в сторону неба воевать поднялись. Долго летели, три дня.

Тогда эта женщина
[116] по их золотому следу пошла, по их золотому следу на небо поднялась [в поисках] небесного брата. Со стороны, где солнце поднимается <...> тогда нарушился составленный из двоих человек [117]. Небесный человек на медном человеке сидел — шум сражения послышался, а Ых мифа человек на железном человеке сидел — шум сражения слышался. Медного человека с корнем вырвал, железного человека с корнем вырвал. Левая кость человека Ых мифа, отломанная, здесь же лежит, левый локоть, отломанная рука небесного человека здесь же лежит. Еще два солнца в его сторону [поднялись]. Кровь льется, сражаются.

Эта женщина по их следу пошла. Так идя, к кипящему пруду подошла; след, идущий в него, заметила. Сестра человека Ых мифа своего младшего брата в кипящей воде увидела. Вышел наружу [из кипящего пруда и опять] внутрь ушел. Сестра и младший брат.

Кер-аинд [118]
(л. 50 — 51 об.):
Высохший мильк [119]

Тунгусы: старший брат жену имел, его младший брат жены не имел. Вот уже поставили петли, пришли. Уже их женщина приготовила еду. Ее муж, на свою одежду опершись когда лег, тогда оттуда [120] один [человек] [121] закричал, еще один [человек] закричал, с другой стороны один [человек] закричал, тогда один человек, на коленках идя, лук в руках нес, своей бородой опираясь, шел, бросил.

Тогда старший брат песню пел, младшему брату сказал: «из ружья выстрелишь?» — сказал. Тогда младший брат. Из ружья выстрелив, убил.

Тогда из-под головы этого лежащего одного человека палка тогрш
[122], тогда этого лежащего острога (?) поднялась. Воин [123] палку, на которой вешают котел, взяв, бил, бил. Свои вещи сложили, в свою лодку понесли, спустились к лодке. На ту сторону [реки] на песок переехали, на песок лодку вытащили. Тогда [откуда-то] один человек, что на коленках шел, бородой упираясь, позвав [их], выстрелил; лук натягивая, спускается.

Старший брат песню пел, своему младшему брату сказал; младший брат одну ногу вытащив, песок топтал. Старший брат ему пропел: «Мой младший брат», — сказал, ему, выстрелив, убить велел. Вот уже, выстрелив, убил.

Ночью двигались вниз по реке, к устью своей реки пришли, вышли на берег. Жили. Вот уже на оленя охотиться идут; младший брат в одну сторону пошел, а старший брат в другую сторону пошел — вверх.

Крик опять услышал, о своем младшем брате подумал, поднимался. Там человек один, лук неся, стрелял. К камню идя, толкал (?), дерево отламывал; потихоньку к камню
[124] первым придя, раздевшись, от нас колчан увидел у своего на коленках ходящего, с луком бегущего. Из ружья выстрелил, убил. Свою вещь завернув, пошел. Обойдя это промысловое угодье, к продырявленному камню. Зацепившись [за него], к нему спустился. Посмотревши, высохшую камбалу [увидел], рукой поманил — тело опухшее, лицом поманил — тело опухшее.

Когда к своему младшему брату приехал, младший брат, одного оленя убив, собирается освежевать. Вместе со своим младшим братом придя, увидели тело этого мильк’а: мильк высох.

Тылгунд № 33
(л. 52 об. – 54 об.):
Опасные гости [125]

Старуха одна и молодых женщин две по разным углам живут. Старшая из сестер ближе ко входу [126] живет, а их мать-старуха в темном углу живет.

Утром мать, встав, вышла из дому, посмотрела, прищурившись, одним глазом. Солнце вышло. Сделав рукою козырек над глазами, старуха смотрит, дощатая лодка подошла; два человека (один из них был на носу лодка) вышли на берег. Лодку вытащили, оглядели, ровно ли лодка поставлена. Эта старуха, зайдя [в дом, дочерям говорит]: «К вам люди пришли».

Старуха мать [гостей] кормила. «Думайте, думайте, гости зашли», [— дочерям говорит]. Эти женщины посредине сели. Старуха говорит: «К нарам подходите. Садитесь». Сели на нары.

Младшая женщина, встав, вышла, зашла. Старшая сестра [говорит]: «Уже поздно». Свои вещи собрала, сложила в одно место. Младшая сестра к огню подошла: [гости] табак курят. На гостей сбоку поглядывает. Ища <...> к дверям обернулась. Младшая сестра вышла, зашла.

Гости вышли. Поднялись, ссали, о собачью привязь опершись. Разговаривали: «Ты к ней подходил? Женщина ведь убежит». — «Я к ней-то подошел, а женщина-то пай вайе
[127]; и не надо ее, опасно». Зашли [обратно].

Младшая женщина постелила [гостям] рядом с собой. Легли, спят.

Вот старшая сестра свои вещи собрала, сложила, вышла наружу. Долго отсутствовала. Потом зашла: медвежью шкуру занесла. Вещи свернула в связку, медвежью шкуру положила, увязала. Легла спать.

К младшей сестре их гость придвинулся [и говорит]: «Женщина, просыпайся, вместе спать будем». К старшей сестре придвинувшись, гость [говорит]: «Женщина, просыпайся! Куда ты головой спишь? Вставай! Где твоя нога, где твоя голова — вставай, руку только подай!»

Вышли, вместе табак покурили. Не смог дождаться. Пошел, [опять] улегся на переднюю нару. Опять встал, придвинулся: «Эй, ты, женщина, вставай! Вместе хоть покурим». — «Перестань, не хочу. Зачем, придвигаясь, мешаешь [мне]?» Свою младшую сестру ругала: «Ты свою мать кормить-то думаешь? Ты о чем говорила?»

Пошли спать. Опять придвинулся: «Руку хотя бы вынь, табак покурим». Руку вытащила, табак закурили. Отправился спать. Боится этого человека. Вот [он] уже младшую сестру взял. Понес.

Старшая сестра осталась, эта женщина три дня спала. Их мать встала, вышла; своего ребенка искала, но не нашла. Зашла. Своему ребенку, встав, огонь
[128] клала — не смогла разбудить. Обухом топора рядом [с головой] ударяла, в голову ударила. [Ее дочка] проснулась, заплакала. Поплакав, встала.

Выйдя наружу, пошла. На дудочке, сделанной из кальни
[129], играла, плакала. Так. Идя, на дудочке из кальни играла, плакала. Иссохла, одни кости. Под кедровником лежала. Собака [к ней] пришла. [Женщина] обмотками наголенников [ее] обвязала, задушила. Потом еще одна собака пришла.

[Потом] человек, у которого была снята до пояса верхняя одежда
[130], к ней подошел. Эта женщина [к нему] прямо пошла, бегом побежала, почему-то упала; встав, опять к нему побежала. К этому человеку подошла. Это человек взял [ее] на спину, в гостя превратился.

Огонь под котлом разжег, свою собаку палкой бил, убил; пучку в огонь бросил. Это человек, [пройдя на] место за подушкой, завязками от обуви убил себя. В млы-во
[131] отправился, к своей жене пошел. Его жена — на другой стороне речки, этот человек переехать не может. Своей жене говорит: «Перевези меня», — так говорит. А эта женщина [отвечает]: «Нет».

Тылгунд [132]
(л. 55 – 60 об.):
Старуха-насильница [133]

Один человек одиноко в своем доме жил. Вот [как-то] наружу вышел, увидел, что три человека к нему пришли. Их лыжи примерзли, а сами — промокли. «Пожалуйста, лыжи снимайте» — вот уже хозяин их лыжи, топором ударив, отломал. Оставшись, в дом вошли. Хозяин дома угощение поесть поставил, их кормил. На следующий день, когда встали, хозяин дома и гости  пошли на охоту, только один гость остался. Три человека в гору на охоту поднялись, гость один лишь остался.

Тогда, чтобы за дровами сходить, ремень взяв, перепоясался; топор взяв, поточил. За дровами намеревался сходить. Снаружи шум услыхал. Старуха одна [дверь] отворила: входя: «Сынок, от дров огонь разведи, меня согрей, холодно». Тогда этот человек вот уже огонь развел.

«Ну, подойди, давай бороться» — [сказала старуха]. Вот уже, придвинувшись, борется с этой старухой. Эта старуха все сильнее и сильнее, одолев, этого человека повалила, к столбу привалила, привязала. В направлении [его] лица старуха говна наложила, вот уже наружу вышла.

Его товарищи спустились, в амбар лыжи поставили; вошли. Огонь потух, совсем темно было. Переступили, на нары напротив входа сели. Табак нетронутый. Когда своего товарища поглядели — нет его. Один [из них], придя к тому месту, где обычно весной вода стоит, когда оглядел, [увидел, что] их товарищ навзничь лежит, говном только замаран был. Двинулись помыть к воде; отмыв до светлоты, ягодами накормили. «Хочешь ли есть?» — «Да. Эта старуха придя, так меня повалила. С вами завтра вместе пойду».

Назавтра наши три человека уже на гору пошли; уже встав, один [человек] только остался. Ремень взяв, подпоясался; топор взяв, поточил, чтобы за дровами сходить. Снаружи шум послушался, от старухи шум. Эта старуха к краю огня села. Придвинувшись, говорит: «Мясо мне погрей; вставлю, пожарю» — придвинувшись к дровам, говорит. Вот уже, согревшись, [говорит]: «Подойди, поборемся». Уже свои рукава засучив, к нему подошла. Борются; старуха, одолев, к столбу привалила, подняла и положила перед собой, привязала к столбу. К [его] лицу наложила. Вот уже выйдя, пошла.

Товарищи спустились, лыжи сняли, в амбар поставили, вошли. Огонь совсем потух. «Это мясо?» — говорят. Согрелись, к своему товарищу подошли, поглядели: говно только. Отвязали, помыли. Чай сварили, вместе напились. Этот человек говорит: «С вами троими вместе пойду!» Вот уже заснули.

Назавтра, когда проснулись, три человека ушли, только хозяин остался. Ремень взяв, подпоясался; топор взяв, заточил. Там, снаружи, звук услышав, отрыл дверь. Там старуха: «Вот дрова, — говорит, — меня согрей». Тогда хозяин говорит: «Я огонь не разведу, тебя не согрею». К ней приблизившись, крепко обхватив, прижал, на спину повалил, на лопатки положил. [сверху] лег, «железное дерево»
[134] положил, свой половой орган вложил, брюхатой сделал. Подвинувшись, переступил, <...> в направлении [старухи] наложил, скользнув, замарал.

Войдя внутрь, огонь развел, на нары холодные, скрестив ноги, сел, табак покурил.

Его товарищи спустились, вошли. Эту старуху увидели, смеялись, топтали; вот уже ее отвязали, отпустили.

[Спустя] несколько дней эти люди поругались, подрались. Вот уже трое гостей вышли, пошли. Этот человек, пожив, жену искать пошел.

К одному травяному дому пришел. Когда вошел, эта старуха говорит: «За что меня били, зачем пришел, вон уходи». Вот уже этот человек, эту старуху обидевший, ушел.

К дому одному пошел; когда зашел, там женщина одна была. «Около меня, опустившись, садись. Вместе с тобой табак курить не буду, мою мать ты бил, я замуж не пойду!» — [сказала]. Этот человек: «Обижаешь, меня не хочешь, хотя в мою деревню и пойдем». Вот уже, подойдя, взял, наружу вынес; эта женщина плакала — вот уже [ее] на плечи вскинул, уже домой пошел.

Домой придя, поставил, снял. Посмотрел: трепещет только, плачет. «Напрасно только носил! Хорошую женщину хотел взять. Ой-ой, горько мне! Не хочет женщина идти за меня. Ой-ой! Горько мне! Ничего не поделать! Где жену возьму, ой-ой! <...>».

Войдя в дом, на нары отправился, на спину лег, заснул. Встав, раздумывая, через отверстие наружу посмотрел. Вот уже пошел жену искать. К дому одному подошел. Когда вошел, там одна старуха была. Когда на противоположную сторону поглядел, увидел красивую женщину, [у нее] много сережек, хорошая коса, с большим количеством медных украшений. Очаг, нары, противоположные от входа, обошел; посредине между собой и этой женщиной холодный табак предлагая, положил к трубе, что под нарами
[135]. На этих стариков посмотрел. Старик говорит: «Тебя зятем возьму! Как только этот гость на девочку сядет верхом [136], тогда зятем заставлю быть!» — «Зачем заставлять? Дрова рубить буду, пока не устану, разделывать рыбу — ты только свою дочь мне давай!» — «Этот гость на девочке поездит верхом!».

Вот уже к ней подошел, крепко обняв, поцеловал. Эта женщина говорит: «Насмотревшись друг на друга, давай вместе поедим. Почему мне тебя не хотеть? Если только сам ты не хочешь, ну и не надо» — «Ты только [как скажешь], мне почему тебя не хотеть?».

Вот уже пищу жевали, жили. Со стариками вместе жили. Потом мальчика эти люди заимели. Мальчик взрослым стал, на гору охотиться пошел, оленя одного убил, принес. Всех своих матерей, отцов, своих стариков мясом этого оленя кормил.

Тылгунд № 38
(л. 61 – 61 об.):
Хозяин зайцев [137]

Был один охотник, который убил раз много зайцев; взял всего понемногу: юколы, киусь, воды и лежит под деревом. Заяц пришел и видит, что как будто мертвый лежит; думал, что пропал с голоду, но видит, юколы немного еще есть, думал, что пить сильно захотел, но видит, вода есть, думал, что замерз, но видит, что травы немного у него есть. Заяц созвал, собрал тогда всех других зайцев, и стали они все тащить его в его дом. А человек вдруг вскочил и перебил всех зайцев. Из шкуры их сделал шубу, а мясо кушал.

Опять также пошел, взял также всего понемногу и опять лег. Случилось то же, и зайцы принесли его в дом. Опять убил он всех зайцев.

Тогда хозяин зайцев (ростом с теленка) пришел к дому. Гиляк увидел, а заяц закричал сильно: «та, та, та, та...» и ушел. Гиляк испугался и больше не только не прибегал к хитрости, но и вовсе не убивал зайцев.

Тылгунд № 39
(л. 61 об. – 62 об.):
Сердитый гиляк [138]

Жил один очень сердитый гиляк. Если кто впереди его идет, он его сейчас бьет, если близко кто живет с ним, бьет и того. Не щадил и медведя. Часто убивал его. И говорил, что выше его только шамка [139] и небо. На охоту раз пошел он и увидел медведя. Стал подкрадываться к нему, а медведь бросился навстречу. Гиляк имел при себе одну только саблю, отрубил ему часть головы, но задержалась она, и медведь убежал. Думая, что он где-нибудь пропал, пошел искать. Долго ходил он, и вот по следу набрел на дом один. Около него развешано чучел медвежьих, а в середине дома сидит человек и стонет, голова обвязана, и виден глубокий надрез. В доме этом много народу: молодых и старых, мужчин и женщин. Хозяин дома угощал нашего товарища оленьим мясом и другими кушаньями, а раненый человек мочал все время и стонал.

Позвали нашего товарища погостить в другой дом. Пошел он с посланным парнишкой и нашел там одного старика и много молодых сыновей с женами. Во время разговора старик сказал, что хотел послать к гилякам сыновей, чтобы взять копье, лук, собак. Но они боятся, что больно будет, и не ходили в селение гиляков. Вот жена моего сына спустилась к гилякам и принесла
[140] копье, 4 собак и мось [141] разный, и вот сыновья мои с удовольствием кушали, но сами идти за ним не хотели. Один сын с круглым некрасивым лицом сказал, что будущею весной пойдет к гилякам.

Вернулся назад наш товарищ в первый дом, и говорит ему раненый человек: «Скажи этому сильному храброму гиляку, что рубил меня, я поправлюсь и скоро опять пойду в лес, и пусть он ищет меня. Если я сильнее его, то я его возьму к себе домой, если же он сильнее окажется, пусть убьет меня. Пожалуйста, непременно передайте ему».

Гиляк пошел домой, жил до весны. Каждый день точил две свои сабли: одну побольше, другую поменьше. Пошел наконец на охоту и увидел медведя и стал к нему подкрадываться. Когда подошел близко к медведю и улыбнулся, и медведь узнал гиляка. Гиляк и заговорил: «Ты послал мне поручение, вот я и нашел тебя». Бросились друг к другу навстречу. Уже медведь хотел обнять лапами, но гиляк кольнул его саблею и отскочил назад, второй раз они бросились друг к другу, и гиляк нанес вторую рану и убил медведя. Собрал потом кожу и целого медведя понес на спине домой. Когда стал кушать, то кости разбросал повсюду, хотя гиляки и ужасались, говоря, что он грех делает. Но он не послушался и сделался вскоре совсем бедным гиляком и пропал.

Тылгунд № 30
(л. 63 – 68):
Орынырш тылгунд [142]

Двое ульчей-мужчин и их жена одна отправились расставлять ловушки. Намеревались обогнуть речку Ха [143], на лодке опрокинули нарту, заночевали. Собирались пойти на низкий песчаный берег. Чтобы спать на прибрежном песке.

«У-у-й!» — кто-то выстрелил, опять по другую сторону речки «у-у-й!» — выстрелили. Опять сверху по течению «у-у-й!» — стреляли. На этот песок хотят высадиться. Старший из них, находившийся у руля, лежа на спине пел. [Он] говорил своему младшему брату, поучал его: «Каждый день натягивает тетиву лука»
[144]. Вот уже спустились. «Выйдя одной ногой, упрись в бок, что со стороны речки, а я упрусь в бок, что расположен к берегу».

Подбородком к коленям прижался, лук натянул; спускается из травы: «Хорошенько поглядывай!» Его к себе не хотят подпустить, вот уже что-то различили: «Ну, по месту причала стреляй!» — старший брат, напевая, сказал. Младший брат выстрелил; прежде выстрелил, убил.

Побоявшись дальше ехать, на противоположный песчаный берег переехали. Вот уже добрались до мели, вышли, сделали балаган. Старший брат, выйдя, лег, на высокую подушку прилег; пел. Вот уже снизу идут; младший брат палку для котла воткнул в землю, а их женщина вышла; села, ничего не делая, боялась. Младший брат ниже по течению находился, вот уже от лодки идет. Идя от реки, подбородком в колени упирается (прижался), идет от реки. «Ну, по месту причала стреляй!» — старший брат сказал. Выстрелил; выстрелив, убил. Его старший брат рядом с ним встал, держа колотушку (для битья нерпы, палтуса — Б.П.) — палку с большим наплывом, хочет бить. Старший брат, встав впереди, палку для котла вытащил, этого мильк’а бил, убил, вот уже убил. Уже трех мильк’ов убили, выбросили.

Все свои вещи перетаскали, там побоялись [оставаться]; в лодку сели перетащив. Начали спускаться. На другое песчаное место вышли, так уже хорошая земля, мильк’ов нет. Уже не опасались.

Там долго жили. Вот уже пора дорогу прокладывать
[145], чтобы на оленях на соболей охотиться, на оленей охотиться. Вместе со старшим братом пошли. Старший брат один в другое место пошел, и младший брат сам своей дорогой пошел. Младший брат в самом верховье поднимался, с еще более высокого места зовущий крик услышал. Младший брат подумал: «Мой старший брат зовет меня; остановился, кажется; остановившись, лодку вытащил». И он также его звал, поднимаясь.

Между двумя большими камнями вверх посмотрел: другой [кто-то] совершенно! Неся в руке лук, держа стрелу, позвал. Спустился; к камням подойдя, толкнул, покатив, вниз двинулся. Укрывшись за сброшенными им камнями, поглядел. Тетиву лука потуже натянул. Спускаясь, остановился, лук для стрельбы натянул. Вот он опустился, прицеливаясь, ждал. Вот поближе спустился, ища место для укрытия, вот уже совсем близко до человека. Вперед выстрелил, убил.

[Тот] умер. Упал, покатился. К месту, находящемуся по течению выше него, опустился, там закрепился. Поднявшись, поглядел [на того]: на человека похожий, одежда — как у человека, такая же шуба. Одет в кожу таежного зверя, штаны надеты у него на руках, кожа к рукам не приметана сученой крапивой. И глазные веки, и щеки, и его затылок — повсюду тоже приметано. Лук тоже похож на нивхский лук, и все стрелы — как нивхские. [Из вещей у него] только пучка там была. Поглядел и стал спускаться.

Пока он спускался, его брат пришел, сидит. Рассказал старшему брату. Вместе пошли, посмотрели. Вернулись, вытащили лодку, совсем уже домой отправились. Рассказали, как четырех мильк’ов убили. Все.

Тылгунд № 31
(л. 69 – 69 об.):
Девочка, спасенная в корыте для икры [146]

Старик, старуха и маленькая девочка [147] в небольшом тораф’е летом жили.

Старуха пучку
[148] пошла искать. Крупный медведь от маленькой речки к землянке через речку пошел. Старуха убежала, к себе домой пришла, зашла.

Сучка одна на этого медведя залаяла. [Старуха] на крышу дома поднялась, шест с развилиной вытащила
[149], сломала. «Мама, <...>» [Старуха] вставила, запалила.

Старуха больше терпеть не может, испугалась. Оборвала свою одежду из рыбьей кожи, вложила, зажгла. Свою дочь в корыто для икры, поставленное на столбах, налив туда воды, в середину [положила]. Закрыла.

Вот уже медведь через дымовое отверстие в дом зашел. Старуха — у дверей, а старик в сени побежал. Вышел. Как только [он] вышел, медведь в сени зашел. Вот и все: повалил, всего [старика] поел. В дом зайдя, уже старуху всю поел; только девочка осталась — под перевернутым корытом.

Медведь вышел; два дня проходил <...> Вот пришел, корыто открыл, поел; закрыл, надавил. Вот уже пошел, два дня проходил. Вот уже пришел; придя, открыл; вот уже опять положил, надавил. Далеко в гости пошел, через два селения в третье собрался пойти.

Эти люди на берег вышли, след увидели: «Копье держи!» Напали; сойдя пониже, кололи, убили. Внутрь [землянки] зашли. Ребенка взяли. Взяв, в свое селение — Кекрво. принесли кету, сушили. Положили. Всех [их] поели
[150]. Это селение Ози [151] называется.

Тылгункj ер № 32
(л. 70) [152]:
Младшая жена повесилась [153]

У одного нивха было две жены. Младшая жена все время злилась, ревновала. [За это] муж ее бил. Обозлившись на то, что ее били, [она] ушла; взяла веревку и повесилась.

Вот уже старик муж отправился на поиски, ищет. Вот [он ее] увидел, ножом крапивную веревку отрезал; под елкой на землю [ее] положил. [Ее] одежду поднял, верхнюю полу одежды поднял, рот ей полностью заткнул; заднее отверстие одеждой полностью заткнул. Настружив нау, рот [ей] очистил. [Она] немного вздохнула, еще немного вздохнула; когда восемь раз вздохнула, то ожила. Принес [ее] к себе домой.

Горло у нее опухло. Попить захотела — вода через носовое отверстие вышла. Потом ожила: ела, воду пила, вот уже живой стала.

Ниhвн, настунд  [154] № 1
(л. 71 – 74) [155]

Старуха одна и маленький ребенок одни жили. К задней стенке [156] мимо пошел [157]; свою трубку взяв, табак покурил, своей трубкой постучал — огнем об очаг ударил. Толстую веревку взяв, подпоясался, тотчас вышел из дому Стрелы рядом с собой положил. Встал, лук схватил, стрелы схватил, вышел. Вверх по направлению к лесу поглядел, по направлению к морю поглядел. К морю хотел идти, но раздумал, вверх к лесу пошел.

С верховья речки большой медведь по речке шел, за рыбой-кетой спускался. Этот медведь, кинувшись, подальше пошел. Этот медведь, приблизившись, кинулся, [еще] подошел; луком, бросив, [его] ударил. На самый верх высокого берега прыгнул. Стрелой колол, его стрела затрещала. Отсюда назад отскочил, под березу прыгнул, оттуда на шею прыгнув, наверх поднялся; там ножом колол, коля, убил. Возле него табака покурил.

Его старуха сверху, железной тростью упираясь, спустилась. У своего сына спросила: «Мясо кушают ли?» Ребенок: «Сушат впрок. Старуха, ты поскорее берестяную посуду делай, будет жир топить». Мать ребенка, берестяную посуду сделав, вот уже жир топила; юкольник
[158] сделав, уже положила. Сварили, поели, в свое селение отправились, так себе сидели.

Одна молодая женщина, придя к ним, пошла с ними в селение, что в долине. Влезли на повешенный амбар. Их амбар, крыльями [взмахнув], полетел, на середину этого моря полетел.

На острове только одна лиственница была; [амбар] на эту вершину сел. Орел, к этому амбару придя, сел. Эта молодая женщина воды вынесла, орла напоила. Этот орел, поднявшись, одну молодую нерпу убил, принес, им дал. Орел внутрь дома зашел. Одно свое перышко обломив, из хвоста вырвал, им дал. Чаю попил.

Этот молодой парень его в зятья взял; теперь [его] про мать спросил. «Нет матери. С неба упал орел, имеющий посредине косточку
[159]; у меня в ноге глаз есть». С моря большой ветер подул. В том месте, где они сидели, дерево надломилось. На камни упав, все разбились. Эти люди все из воды [торчат] [160], все умерли.

Настунд № 2
(л. 76 – 77) [161]

Женщина одна и мужчина вместе жили. Его сестра свое шить развернула, шила. Ее брат тогда же охотиться на соболя пошел. На ту сторону реки свою лодку вытащил, рядом с ней сел. Табаку покурил. Кремнем огонь добывал (букв.: «двумя своими ногтями постучал»).

От того места, где табак курил, вверх по реке поднялся. Трех соболей убил. Вниз по реке спустился, двух соболей убил. Большая толстая нерпа вылезла на лед, сидела. Подойдя к ней, в голову ударил; в бок ее ногой ударил (перевернул на брюхо — Б.П.).

Потащил лодку, спустил [на воду]. Назад нагибается, к носу наклоняется, [борется с управлением лодка]. Вода пенится от быстро идущей лодки. Вытащил лодку на берег. Своих соболей вытащил, сверху на вешала бросил. В дом вошел. Его сестра <...>
[162] свое шитье отложила, вышла.

Сняв шкуру, толстая нерпа вышла из моря, с медными украшениями была (женщиной сделалась)
[163]; в дом вошла. Мужчина лежал. Эта женщина зверей принесла; варила. Брат, на сажень шагнув, вышел. Вытащила мясо, чтобы вместе с этой женщиной покушать, в большую посудину. Нарезала, положила: «Кушай! Ты, однако, кушать не будешь». — «Почему бы и нет? Хорошая женщина подавала — я ела; и то, что дурная женщина подавала — я ела». Взяла большую чашку зерна, наложила, все съела. Мешок один с полки взяла, сварила — все съели. [Женщина-нерпа] вышла, пошла. Брюхо лопнула, померла.

Тылгунд № 37 [164]
(л. 78 – 79):
Женитьба на горной хозяйке [165]

Два человека пошли на охоту, взяли с собой мальчика-племянника, чтобы он воды приносил и чай или что-либо другое им готовил, дрова рубил. Мать же дала ему немного саранки и буды, и десять перьев, чтобы он от себя принес жертву богу и [затем] поставил петли.

Сделали они балаган, и двое пошли петли ставить. Мальчик остался. Вечером вернулись. На другой день пошли и вернулись в полночь. Когда в третий раз собирались идти, то мальчик попросился пойти, но они отказали. Оставили мальчику немного юколы и ушли. Вернулись только на другой день, даже не ночевали дома. Когда они [снова] собрались идти, заявили, что вернуться через два дня. Тогда мальчик стал плакать, просился пойти с ними. Тогда они дали ему немного юколы, нерпичьего масла и ушли.

Когда мальчик остался один, собрал свои вещи и пошел, сам не зная куда, без всякой цели. Дошел он до одного лежащего дерева; перейти не может, заплакал. Сверху услыхал женский голос и на дереве увидал молодую женщину, глядящую на него. Она спросила, куда он идет, но мальчик только плакал.

[Мальчик] хотел уже перейти через дерево; поглядел [вверх] на дерево — женщины там уже не было. Наконец пошел он дальше и дошел до самой речки, у которой стоял балаган. Котомку снял, положил у балагана и вошел внутрь. На передней наре [стояла] чаша, полная вареной буды, чаша с нерпичьим маслом и юкола была приготовлена. Ему захотелось есть, съел все, что было; выспался. Когда встал, видит, что около него женщина, похожая на ту, которую видел на дереве: красивая такая, хорошо одетая. С сережками.

Женщине рассказал, что он съел все, что нашел в балагане. Женщина сказала, что она знала о его нужде, знала, что он голодный придет, и нарочно все поставила. «Ну, завтра петли ставь».

Тогда он пошел ставить, и за весь день поставил только 10 петель
[166]. Когда вернулся обратно, то увидал, что в каждой петле по соболю. Вынул соболей и поставил опять петли — опять нашел соболей. До вечера он собирал соболей; вернувшись домой, передал их женщине, которая содрала с них  шкуру; накормила его. На другой день опять пошел, осмотрел петли и натаскал столько соболей, сколько унести смог за раз. Каждый день он также все таскал соболей.

Потом женщина сказала, что довольно ловить. Сделала малую нарту и уложила все меха, а мясо выбросила. Повез мальчик домой. Перед уходом мальчика женщина сказала, чтобы спрятал соболей и о ней не рассказывал, а когда пойдет из его селения богатый гиляк в Манчжурию, то проситься с ним в разбойники. Когда назад будет возвращаться, чтобы взял с собой 6 лодок и 6 работников и осенью опять петли поставил.

Пошел домой и [затем] поехал в Манчжурию, за разбойника делал, [та женщина] что велела.

Пошел ставить петли и в том же балагане нашел ту женщину. Опять петли ставил. Набрал много соболей.

Когда вырос, взял себе женщину в жены (пальызинг-шанк)
[167]. Сделался богатым человеком (те же, что ходили с ним, убили трех соболей). Детей только вовсе не было. Так они долго жили, пока не померли. Вещи его порубили чужие люди.

Тылгунд № 40 [168]
(л. 80 – 80 об):
Айн и горная хозяйка [169]

Айн пошел на охоту, самострел поставил. Сколько ни ходил петли ставить, ни разу ничего не поймал. Когда он ставил самострелы в этот раз, то сделал рукавицами след, похожий на соболиный. Поймал соболя.

Уходя утром, оставил огонь в балагане, а когда вернулся вечером, огонь еще горел. Лежа и думая, уснул вечером и [во сне] увидел старуху на другой наре. Старуха была маленькая. Но очень старая. Она одобрила, что он след рукавицею сделал. На другой день принес соболей, а старуха высушила его обувь, приготовила кушанье и соболиный мех поснимала.

Она просила все его, чтобы он рубил дрова гнилые, мягкие, потому что она шума боится. Подумал человек, что теперь он богатый, что довольно ему ловить соболей и нечего стесняться, и стал рубить дрова твердые, сухие. Шум был.

На другой день еще худших дров нарубил. Когда зажег их, то огонь затрещал. Старуха испугалась и стала подпрыгивать, а айн только смеялся. На следующий день опять зажег еловых дров, а старуха даже сидеть не могла, все прыгала — айну еще смешнее стало. Но старуха сказала, что рассердилась и больше ему помогать не будет и уходит.

Когда вышла во двор, то все шкурки соболиные превратились в живых соболей и убежали. Айн стал ловить и бросил их за пазуху, но как только он одного спрячет, за другим нагнется, первый убегает. И остался один только, которого случайно заложил за штаны. Вернулся домой без соболя и сделался совсем бедным человеком. Больше уже ему паль-ызинг шанк не помогала.

Тылгунд № 34
(л. 81):
Глаз птенца чвенкрш [170]

Птенец птицы чвенкрш [171] сидит в гнезде. Его глаз мокрый. Тогда эта птица чвенкрш лекарство принесла. Лекарством, взятым с неба, глаз своего птенца лечила; от этого он выздоровел.

Человек пошел, ее птенца убил, его глаз взял, [свой] глаз помазал. Слепому человеку его глаз лечили, он поправился.

Тылгунд № 1
(л. 82 – 82 об.):
Дерево, на котором все вешались [172]

В деревню Налю — старинных людей — спустилось быстро дерево с цельными корнями, на берегу по направлению от воды лежало. Нивхская женщина, ни на кого не рассердившись, с хорошими мыслями пошла к этому дереву. Веревку спрятав, унесла, привязала [к этому дереву] и повесилась. Еще мужчина, тоже ни на кого не рассердившись, которого люди вовсе не ругали, в хорошем уме, тоже пошел и повесился. Много людей, половина деревни, все повесились на этом одном дереве. И женщины, и мужчины — все повесились.

Шесть человек пошли, ремень от обуток развязали; один из них петлю, из ремня сделанную, к этому дереву привязал, ладонь вложил. Тогда затянуло, этот ремень сам тянет. Тогда это дерево из глубины сказало: «Голову давай!» Тогда этот человек действительно голову вкладывает [в петлю]; тогда его пятеро товарищей держали, не пустили. Это дерево топором порубили, поломали. Тогда [оттуда] большая белая крыса вышла — стали бить и убили. Это дерево полностью сожгли, и люди перестали вешаться.

Половина такого дерева на леске в далеком гольдском селении [спустилась]. Там тоже все люди из деревни убили себя. Когда маньчжуры пришли, увидели, то сожгли [дерево]. Крыса белая вышла из этого дерева; тогда били и убили [ее]. Стало хорошо.

[Тылгунд] № 2
(л. 82 об. – 83 об.):
Золотая цепь мильк’а [173]

Один человек из деревни Налю отправился на охоту, по следу оленя пошел. С горы под названием Маршкрам сверху спустился, оленя увидел, стал догонять; убил, кожу снял. Огонь развел. Сверху собака, к нему спустившись, залаяла на него. Мясо оленя поджарил. Поел. Солнце село, стало темно. Один человек, очень богатый, ростом с дерево, к нему стал спускаться. Наш товарищ по имени Эськэн [его] позвал. Этот человек, сверху спустившись, говорит: «Эськэн, зачем моего оленя взял и ешь? Зачем мою собаку убил?» Эськэн говорит: «Я убил». Тогда большой [человек] говорит: «Давай спать. Завтра же, когда встанем, ты домой пойдешь, я домой пойду». «Ну ладно». Заснули.

Ночью [шум] услыхал Эськэн, вбок посмотрел. На потолке золотая цепь болтается. Встал, пошел. Эту цепь взял, потянул, сорвал. Эту цепь себе взял, украл. Убежал. Лыжи взяв, надел, спустился на лыжах, убежал, вниз спустился. Обернувшись, увидел, что еще около своего огня вертится. Еще спустился, торопясь, вниз побежал. Обернувшись, увидел, что все еще рядом с ним
[174] сидел.

Этот большой мильк, услыхав, встал: «Эськэн, ты зачем мой огонь украл и убежал? Ну, если тебе понравился, возьми, а своего оленя мясо все мне отдай. Если желаешь, тебя вниз отпущу. А если не хочешь, тебя вниз не пущу». — «Ладно, — Эськэн сказал, — пусть так, я пойду», — сказал. «Если понесешь, то сделай. Чтобы люди не видели, на дне сундука положи, спрячь».

Вот наш товарищ, уже вниз спускаясь, домой пошел. Уже рассветало, и совсем светло стало. Спрятав, понес; своего мильк’а огонь — золотую цепь в сундук положил. Немного спустя увидел серебряные монеты по одной вместе лежат. Еще немного спустя посмотрел: сколько-то прибавилось, все больше и больше. Эськэн богатым стал.

*** [175]
(л. 84 – 85):
Происхождение одной луны, одного солнца [176]

...Затем снова железный человек уже на другой лошади поехал. Луна уже поднялась — вот уже выстрелил [в луну], убил. Назад пришел к старику. Старик говорит: «Ну, за моих лошадей заплати» — так этот старик говорил. Этот человек сказал: «Хорошо». Этот старик уже пошел, из моря вышел. Потом рога — палку с сучками для вешалки — снизу увидел. Человеческой женщины голос послышался: «Ну, мама, я выйду посмотреть» — «О, нет!» — «Все-таки я выйду, посмотрю» — так эта женщина своей матери сказала. — «Ну. если выходишь — иди».

Вот уже эта женщина вышла, этого человека увидела. «Ну, я тебя [женой] сделать пришел» — «Нельзя»
[177] — эта женщина говорит. — «Почему нельзя?»

Эта женщина: «Это моей матери рога
[178]. Ну, этой цепью завяжи!» Вот уже этот человек цепью эти рога завязал. Теперь совсем темно стало. Эта женщина говорит: «Так темно, ну куда мы пойдем? Солнца уже нет! Луны уже нет! Ты одно солнце и одну луну оживи, тогда с тобой пойду!» — так эта женщина этому человеку говорила. «Я как могу воскресить?» Там лиственница будет, дверь также будет. Иди туда, те двери отвори. Там будут два изображения солнца и два изображения луны. Тогда одно сорвав, на небо бросай: солнце одно сорвешь — бросай, одно — бери; луну одну возьми, в землю положив, закопай, оставь. Тогда я с тобой пойду» — так женщина этому человеку сказала.

Вот уже этот человек пошел, дверь отворил; одну луну, одно солнце сорвал, вверх бросил. Одну луну, одно солнце взяв, понес: вышел. [луну], землю вскопав, положил, оставил. Потом эту женщину взял. Повел. Тому старику за лошадей плату отдал.

Потом к своему дому пошел
[179]: «Ну, я солнце одно, луну одну убил» — так этому старику этот человек сказал.— «Хорошо, мою дочь, теперь уже взяв, веди» — так этому человеку этот старик сказал.

Вот уже эту женщину взял. Домой повел. [Там] его старший брат живет, серебряную птицу взял, своей женой сделал. Теперь уже и солнце одно, и луна одна. Теперь и деревья растут, и зверь тоже растет. Так и живут, разбогатели.

Все померли. С тех пор всякое живое растет. Такой тылгунд сказан.

Тылгунд VI
(л. 86 – 86 об.) [180]

Лягушка и бурундук вместе жили. Как-то бурундук говорит: «пойдем за черемухой» — так сказал бурундук. Тогда лягушка [отвечает]: «Хорошо» — так сказала. Вот уже вместе пошли.

Увидели черемуху, бурундук взобрался на черемуху, поел. Потом одна ягодка упала — лягушка ее взяла, съела. Тогда бурундук на нее спустился, сдавил ей горло, вытащил [ягодку] назад, взял ее, съел. Опять ее бурундук поднялся [на черемуху]. Тогда его лягушка назад домой пошла. В дом вошла, у дверей петлю повесила. Ее бурундук, придя, в петлю влез, в петле задушился, [умер]. Его лягушка теперь сама живет.

[Загадки]
(л. 86 об. – 87) [181]
I-Как сказано — сам понимай.

Вот покормил, а есть еще хочет. Опять покормил — еще есть хочет. Сколько раз ни корми — все-таки еще есть хочет. Не растет, не жиреет: все такой же.
[Ответ:] Очаг, его кормят дровами.

II.Напоили — еще хочет [пить]. Напоили — еще хочет [пить].

Все-таки хочет. Сколько раз ни корми — насытиться не может [букв.: сытым быть не умеет].
[Ответ:] Земля.

III.В себя только дышит [т.е. внутрь].
[Ответ:] Мех.

IV.Моргнуть не может [все смотрит].
[Ответ:] Солнце.

V.Насквозь дырявый.
[Ответ:] Уши.

VI.Четвероногий, не движется.
[Ответ:] Столик.

Тылгунд № 3 [182]
(л. 88 – 90):
Мильк’и: голова медвежья, тело человечье [183]

Три человека вместе на охоту поднялись, к таежной речке [пошли], два брата и зять один вместе на охоту пошли. Все петли поставили, закончили, вот уже к своему балагану пришли, заночевали. На другой день встали, дневали; уже на другой день свои петли пошли поглядеть. Соболь попал. [Там, где] их петли, след человека [заметен], из их петель соболей взял. Украл. Назад пришли, переночевали. Своему товарищу рассказали. Сказали: «Завтра еще пойдем» — так сказали.

Поспав, когда на другой день встали, еще пошли. Увидели, что еще человек на обшитых лыжах приходил, из их петель соболя украл. Назад пошли, к своему балагану пришли, своему товарищу рассказали. «Завтра ночью мы пойдем, его 
[184] караулить попробуем».

Поспав, когда на другой день встали: «Дома все сиди» — своему зятю сказали. — «Мы пойдем, если что-нибудь увидим, то постараемся убить». Их товарищ сказал: «Ладно» — так сказал. Своему товарищу эти два человека сказали: «Много дров наруби, кушать оставь; приготовив, оставь».

Вот уже пошли. Соболь, спустившись, в их петлю попал. Когда вниз пошли, то человека на обшитых лыжах [увидели]: тело человека, а на нем — медвежья голова. Когда к ним близко подошел, из их петли соболя вырвал. Когда еще ближе к ним подошел, старший лук взял, стрелу взял; младший тоже стрелу взял, натянул. Оба выстрелили, убили.

Вот уже назад спустились. Еще темно было, посидели. Своему товарищу не сказали, свои вещи взяли, убежали. Вот уже спустились, своего товарища бросили.

Их товарищ поспал, когда встал, [подумал]: «Мои товарищи уде ушли». Покушав, табака покурил, подумал, к своим петлям вверх идти торопится. Котомку завязал, вот уже вышел и вверх.

Его товарищами убитого увидел. Тогда сделал нарту из веток, этого мертвого человека потащил, подняв, уложил; вот уже пошел.

В нивхскую деревню одну пришел. Там медвежья шкура была, много медвежьих клеток было. Один-единственный дом стоял. Тогда в этот дом зашел. Там на боковой наре около дверей один человек сидит: медвежья голова, а тело человечье. На другой наре около дверей еще один человек сидел: голова медвежья, а тело человека. Посредине передней нары красивая молодая женщина сидела, с длинной косой, на человека похожая.

Наш товарищ сказал: «Чьего товарища, на вас похожего, одного умершего человека увидел и волоча притащил?» Обернувшись, эти люди на нашего товарища оглядели. Тогда эти люди сказали: «Наш младший брат, сядь, оставайся». Этой молодой женщине сказали: «Накорми, голову почеши, помой». Эти люди копье, лук взяли и вышли.

Наш товарищ рядом с этой женщиной сел. Табака покурил. Эта женщина кушать приготовила. Досыта накормила. Покушал. Его голову почесала. Помыла. После чего, как голову закончила чесать, наш товарищ вынул ножик, эту женщину заколол, вот уже убил.

Их имущество стал искать. Тогда много высушенных соболей увидел, также выдры и лисиц. Найдя, украл, вышел; их нарту взял, нагрузил. Все их имущество взял. Вот уже спускается. Пойдя, этих людей встретил. Тогда эти люди [между собой] говорят: «Давай поднимемся». И один тоже: «Давай убьем». Поднимаются. Наш товарищ убежал, за дерево спрятался. Тогда [наш товарищ] из лука в одного выстрелил, попал. Убил. У нашего товарища уже все лицо и одежда в крови запачканы. У их товарища все в крови запачкано. [Наш товарищ] саблей голову отрубил, убил.

Вот уже наш товарищ в свой балаган спустился. Спустившись, сварил, покушал. Вышел отсюда, вот уже спустился. Оба его дяди умерли: уже эти мильк’и спустились, их убили. Там захворал. Свою нарту бросил: как свою нарту потащит вниз? Сам только спустился.

Когда в деревню спустился, люди у него о новостях спросили. Тогда так и рассказал. Люди сказали, что он лжет, что его надо убить. Все жители деревни его убить собрались. Но вот уже его отец сказал: «Его караульте, но хотя бы десять человек, поднявшись. Поглядите. Если обманул, то спустившись, убейте. Если правда, то не убивайте».

Вот уже десять человек поднялись, поглядели. Убитых мильк’ами людей — свои товарищей взяли. Своим товарищем оставленную нарту взяли. Домой спустились. Теперь нарту отдали. По пять соболей всем этим десяти нивхам поровну дал. Этих соболей, когда в Манчжурию поехал, повез. Их продал, много материи, много кушаний взял, десять маньчжуров в работники взял. Десять лодок с собой спустил, приехал. Очень богатым таким сделался.

Тылгунд № 4 [185]
(л. 91)

Медведь казал: «Десять собак сзади наступают, железная стрела лука, похожая на весло. С прилепленным пестрым пером — повернуться назад мне неохота» [186]

Бурундук сказал: «Десять собак, а мне хорошо, зачем бояться? Вот они друг друга кусают, тут я и прыгну. Большой стрелы с толстым концом — только этого я и боюсь, а железная стрела мне не страшна. Одной собаки [тоже] боюсь.

Медведь, рассердившись, пятно ему сделал. (Бурундук был красным, но после спора с медведем стал полосатым: на спине у него 5 полос по 5-ти пальцев медведя.)

[Тылгунд] № 5
(л. 91)

Лебедь сказал: «Ворона! Поменяемся голосами! Ты в одном и том же месте будешь жить, а я все время летать буду». Ворона согласилась, голосами поменялись. Голос, прежде бывший у вороны, стал голосом лебедя. Ворона все на одном месте сидит. А лебедь перелетает с места на место . (Ворона была ленивая, а лебедь любил двигаться и голос ему понравился. Было это очень давно, и уже никто из гиляк не слыхал и не видел до перемены.)

Тылгунд № 6
(л. 92 – 92 об.)

Вороний народ весь в одном доме помещался, так жили. Взяли они одну нивху, привели, держат. [Один ворон], желая стать ее мужем, около нее сел; ее одежду клюнув, потянул. Тогда его женщина резальную доску для шитья подняла, его по спине сверху била: «Пах!» Тогда ее ворон своей матери говорит: «Мама, смотри! Резальной доской меня бьет, сверху по мне бьет!» Тогда его мать сказала: «Женщину по0вороньи хватай, стащи и по-вороньи побей».

Тут другие люди, настоящие люди пришли, свою бабу взяли, домой понесли, там держали. Тогда наши вороны на войну к этим людям полетели. А эти люди вышли: «Ну, чего тебе надо? Железную саблю тебе дали. Если этого не хочешь. Целый отрез шелка тебе дам». Тогда наши вороны свое пожелание высказали: «Если железную саблю возьму, некуда ее положить. Если целый отрез шелка возьму, некуда его положить. Вот мое желание, скажем: вшивую собаку, убив, вынеси, одни лишь ее внутренности вынь, брось. Мы спустимся кучно и будем есть».

Тылгунд  № 7
(л. 93 – 94 об) [187]

Древние люди, жившие на этой земле, выросли. За долгое время вот уже много их выросло.

Нивхские дети на берег спустились, играли. Мильк, живущий в море, вышел, схватил их, съел.

Люди от берега тронулись, через маленькую речку переехали, потом на этой речке и померли.

Этот человек и еще другой человек в лес пошли. Когда на охоту отправился, мильк к нему подошел, убил, съел; охотиться отправился, ворон набил, поел.

Когда один человек с берега пошел, железная сабля с неба упала. Этот человек взял ее, принес, к себе в дом положил. У этого человека было двое детей, дочь и сын. Они, на берег спустившись, играли. Мильк из моря вышел, схватил их, съел. На другой день их отец спустился на берег и сел на песок — на то место, откуда ушла вода при отливе. Один его товарищ подальше сел; на своего товарища поглядел. С той стороны большой мильк вышел, от отца
[188] схватив, хочет съесть. Но их отец своей саблей по его шее рубанул, убил — помер. Этот человек, снова оживший, видит: большой камень, наполовину сломанный, стоит. К себе домой добрался.

Выспавшись, встал, вместе со своим товарищем от берега поехал, сказано, к маленькой речке. Когда поехали, своему товарищу сказал: «Ты, оставаясь здесь, на меня посматривай, а я один, войдя в эту речку, поплаваю [189]
». Вот уже вошел, плывет, и тут большая рука из воды его ногу стремится удержать. Своею саблей он эту руку отрубил, отрезал, ее понесла вода. Поглядев хорошенько [, обнаружил] нерпу одну, пополам разрезанную, и ту часть, где голова, вода понесла. Назад оглянулся, своему товарищу сказал: «Я своего мильк’а убил».

Выйдя [из реки], вместе со своим товарищем назад домой пошли. Выспались. На другой день. Встав[, говорит]: «На соболя пойду».

Вот уже вышел, к нему много ворон собралось, хочет убить их и съесть. Порубал их саблей, убил, много убил, а половина ворон улетели, все убрались. Вернулся назад, пришел домой, поспал. На другой день опять отправился, в лес пошел. Огонь там зажег, еловую подстилку постелил, вечером чего-то поел. Палку одну вырубил, принес, с другой стороны костра положил. Опять пошел, две [палки] вырубил, принес. Одна — как подушка и одну палку в ноги вот уже положил. Пошел, лег головой к стенке.

Послышался голос мильк’а, кричит, дважды был слышен. Вот уже к другой стороне костра пришел. Наш человек мильк’а увидел. Вот уже [мильк] через огонь к нему прыгнул, к палке, положенной у него в ногах, подошел, сел, поглядел. Оттуда на него прыгнуть хочет, чтобы укусить в горло и убить, вот уже собрался прыгнуть. Наш человек у его ног положенную палку потоптал, перевернул ее, и мильк лицом вниз упал. Своею саблей наш товарищ вниз рубанул, убил; своего упавшего там мильк’а порубил.

Тылгунд № 8
(л. 95 – 97) [190]:
Происхождение всех мильк’ов [191]

На берегу большой реки с одной стороны дерево-вяз росло, а еще с другой стороны березовое дерево росло. Из трещины вяза вода вниз капала. Оттуда [куда капала] на березе круглый нарост вырос — сук, похожий на penis. Еще капает — похожее на это круглое выросло. Росло и к суку на своей березе, на penis похожему, доросло, попало. Тогда эта береза выпустила сок. Нарост вырос, сделался мужчиной — в человека превратился. С этого вяза потекло, женщиной сделалось.

Теперь женился; вместе жили. Его жена забеременела, у нее такой живот большой, что не обхватить руками, вытянув вперед руки, только до середины живота достает. Его жена своему мужу сказала: «Ну, с сегодняшнего дня сделай мне балаган [где рожают] — сделай как раз 8 саженей в длину и 8 саженей в ширину». Вот уже муж вышел, для своей жены дом, где рожать, сделал. Действительно, очень большой сделал!

Тогда, сделав, к своей жене зашел: «Ну, тебе балаган для родов сделал, окончил. Выйдя наружу, в свой балаган иди». Вот уже его жена вышла, пошла. Муж ни разу на двор не выходил. Так сидел, когда в середине дня его жена пришла, зашла. Тогда увидел, что брюхо у его жены обычного размера. Его жена сказала: «Ну, к своим детям спустясь, посмотри на них».

Тогда муж, выйдя к своим детям, спустился, на них посмотрел; около дверей остановился, внутрь на них поглядел. На передних нарах друг у друга на коленях сидели — очень много; заполнено. У сидящих на этих нарах — лицо красное, тело красное. Сидящие на нарах, обращенных к берегу, сухими сделались, крови нисколько нет. У сидящих на нарах, обращенных от берега к лесу, — глаза неровные, один выше другого, уста разинуты.

Из сидящих на передних нарах, в конце нар, один постарше — тот, что был больше других, свои товарищам сказал: «Ну, наш отец теперь уже всех нас видел, нас узнал. Ну, вы, сидящие на нарах, обращенных к берегу. С телом бледным, худым, спустившись, толмильк’ами
[192] сделайтесь. Ну, вы, на нарах, обращенных к лесу, сидящие, уходите в разные стороны, подобно разбитому камню, без памяти; каждый. В свою сторону направляясь; расходитесь; по земле расходитесь, мильк’ами сделайтесь! Ну, на наших передних нарах сидящие, выйдя, пал-мильк’ами [193] сделайтесь!».

Тогда эти, с телом бледным, штаны неся в руках, вышли, к воде спустились, в воду окунулись. Окончательно поругались. Сидящие на нарах, обращенных к лесу, вышли, в разные стороны разбежались. Сидящие на нарах, обращенных к берегу, вышли, в тайгу пошли; одной дороги держались, поднялись — и не видно стало.

Его жена своего мужа ругала: «Маха
[194], почему ни одного из моих детей не задержал, остановил? Зачем я теперь останусь? В небо поднимусь, тлы-мильк рожу. Двинулась, вверх подпрыгнула — и нет. Теперь вместе поднялись, еще на небо поднялись, Тлы-мильк родили. Так сказано.

Тылгунд № 9
(л. 97 – 101) [195]

Один человек, в одиночку, сам по себе отправился в гору на охоту (петли ставить). У него очень плохая одежда, вся из рыбьей кожи: и штаны, и обувь, и шапка, и подштанники — вся одежда только из рыбьей кожи. Один человек в одиночку к речке вверх на охоту отправился. В дощатом балагане жил.

Вечером, когда солнце находилось низко, будто какой-то человек один подходит, снизу с берега скрипит, подходит [человек]. Через дверное отверстие наружу [поглядев,] увидел, что [какой-то человек] собаку одну держал: с необрезанным хвостом
[196], большую и пеструю — половина морды белая, а половина черная; такую собаку держал. [На нем] шуба из черных щенят сверху надета, юбка надета, беличий налобник надет. Такой человек один пришел, и все придерживая свою собаку, подходил. В его балаган с противоположной стороны подошел, сел.

Его огонь стал потрескивать, и этот человек задрожал. Потом этот человек человеку, одетому в одежду из рыбьей кожи сказал: «Ынайте! Твоего огня боюсь! Согласишься ли ты взять меня с собой на охоту?» — так сказал. Наш человек, одетый в рыбью кожу, сказал: «Конечно, если ты сам по себе охотиться будешь, то я согласен» — так в рыбью кожу человек одетый сказал. Тогда этот человек сказал: «Ну, если так, то свой огонь, почистив, вынеси, брось, только ольхового дерева наруби, принеси и, внеся, зажги. Тогда назавтра вместе на охоту пойдем».

Вот в рыбью кожу одетый гиляк свой огонь вычистил, вынес, выбросил; ольховых дров принес, зажег. Теперь кушать приготовили и поели, потом поспали.

На другой день встали. У одетого в рыбью кожу человека петлей было мало. [Тот человек] как раз 100 петель принес. Вот уже спустились и на самом последнем, находящемся внизу, мосту (переходе по бревну) гиляк. В кожу одетый, поставил петли. А его таежный (горный) человек повыше, на следующем мосту, петли поставил. Наш в рыбью кожу одетый человек, свои петли установив, к мосту своего товарища поднялся, посмотрел: все петлями заставлено. Еще к одному мосту пойдя, посмотрел: еще петли, все наготовлено. Еще к одному [мосту] пошел, посмотрел: и там все одни только петли видны. Теперь выше своего товарища поднялся, собрался петли поставить. Раздевшись, за ним пошел, но не смог догнать. Все эти 100 петель его таежный человек сам все поставил: его товарищ около последней петли сидит, отдыхает. Сел. Покурил; так посидели. [Потом] к своему товарищу подошел, немного сердясь, что тот сам все петли поставил. Его таежный (горный) человек сказал человеку в одежде из рыбьей кожи: «Ну, товарищ, подойди, садись, вместе отдыхать будем. И вот одетый в рыбью кожу медленно неохотно приблизился к нему, сел. Табаку в трубку положил, поднял [ее], закурил. Его таежный человек говорит: «Товарищ, за то, что я в одиночку петли поставил, ты ко мне мысль худую, однако, имеешь
[197]». Тогда в рыбью кожу одетый человек сказал: «Зачем так? [198]» Его таежный человек сказал: «Вниз по реке петли осмотрим, если хочешь».

Встали и, не дожидаясь, пока соболь в петли попадет, вниз по реке отправились осматривать. Спустились, к петле одной пришли: висит [соболь], болтается в воде. Еще к одной подошли: болтается [соболь]. На этой речке во всех 100 петлях болтаются соболи. В этот же день как раз сотню убили, в свой балаган вернулись. Вблизи дверей шесть шестов-такей поставили, и, вынув, повесили на них пятьдесят соболей, на много суков, от комля до верхушки. Темно от соболей! С задней стороны балагана еще шесть шестов поставили и на них еще пятьдесят соболей, вынув, повесили, от комля до верхушки.

В балаган зашли, без дела теперь сидели. Табак курили. Таежный человек теперь его расспрашивает: «Ну, ты когда в своем селении жил, ты как жил, хорошо ли живущий человек ты? Как живешь?» — так человек-зверь
[199] спросил. В рыбью кожу одетый человек сказал: «Хотя теперь я только одежду из рыбьей кожи надев, пришел, когда жил <...> то. Что гиляки держат, тоже держу. Хотя, действительно, гиляки немного держат, имею. Хотя сейчас, рыбью кожу надев, сижу, бедный человек, я прекрасно живу» — так сказал. Тогда его таежный человек [говорит]: «А! Так ты прекрасно, человек! <...> О человеке, о тебе я подумал, поэтому с тобой петли ставил. А если бы я знал, что ты вполне хорошо живешь, зачем бы я с тобой петли ставил?.. Теперь я от тебя уйду. Раз ты богатый человек, зачем для тебя буду петли ставить?» Затем собрал вещи, вышел, собаку взял. По своей реке, где петли ставил, еще к [другой], рядом находящейся речке пошел; теперь неподалеку повыше поднялся.

Наш в рыбью кожу одетый человек [думает]: «Эти соболи, если он не всех заберет, остальных я взял бы, хорошо было бы». Вышел и шесты, стоящие около дверей, осмотрел: было много соболей, но все исчезли, лишь листья лопуха
[200] висят. Пошел к тем шестам, что позади дома, поглядел: только листья лопуха висят.

Потом этот таежный человек опять пришел, с гораздо большим, чем у орочей, парусом из рыбьей кожи, совсем закопченным, черным. К одетому в рыбью кожу человеку опять подошел, и опять вместе петли ставили. Опять 100 соболей убил, ему дал и опять спросил его, худо ли, хорошо ли живет. Тогда этот человек ответил, что он чуть с голоду не умирает. Тогда этот человек пожалел его, еще 100 соболей убил, отдал [ему]. Этот человек в село спустился, очень богатым сделался.

Тылгунд № 10
(л. 101 – 102)

Сперва эта земля родилась. Давно когда-то русский родился, гиляк родился, китаец родился, японец родился. Тогда все четверо — все были дети одного [отца], человеческие братья. Китайский род — самый старший, затем русский род, затем японский род и самый младший — гилякский род. Тогда к самому большому хозяину зайца посыльным отправили: «Никто из этих моих детей разговора друг друга не понимает. Ты подумай, кто из них в китайский род поступит, кто в русский род поступит, а кто в гиляцкий, рыбой питающийся род поступит». Зайца с поручением к хозяину послали. Заяц и сказал. Этот большой хозяин в ответ приказал: пусть самый младший богатым родом сделается, а самый старший — рыбой питающимся родом сделается. Наш заяц пришел и, перепутав, им сказал: «Самый старший, китайский род богатым родом пусть сделается, следующий — русским родом и следующим за ним — пусть японским родом сделается, а самый младший — пусть рыбой питающимся родом сделается» — так этот заяц, обманув сказал. Тогда гиляцкий род рыбой питающимся родом сделался, а китайский род — самым старшим, следующий — русским родом и еще следующий — японским родом сделался. Самый младший гиляцким родом сделался. Так сказано.

Тылгунд № 11
(л. 102 – 102 об.)

Одна орочонка рассердилась на мужа и ушла к своим родителям. На одного оленя, взятого [ранее] от отцов, на оленя-самца села, еще самку оленя привязала; малого ребенка в рукавах держала. Так оправилась, в селение отцов пошла. Из дома отцов дым показался. Подвела оленя к палке, привязала. Своего ребенка до дверей донесла, дверь подняла: «На, мама, возьми мое дитя». Чья-то рука, большая рука опустилась, схватила ее дитя. Назад пошла к своим оленям, оглянулась и увидела, что это давно покинутый дом, оттуда [торчат] одни стропила дома. Тогда еще дорогой, которая ведет к месту переселения отцов, поехала. Теперь к своим родителям поехала. Сказано.

Тылгунд № 12
(л. 102 об. – 103 об.)

Жаба и бурундук вместе вдвоем жили. Бурундук: «Сегодня за черемухой пойдем, поедим». Его жаба: «Ну, ладно!» Вот уже вместе за черемухой пошли. Черемухи много. Бурундук поднялся, вскарабкался и, сидя на верхушке черемухи, ел. Одну ягоду уронил. Тогда его жаба, покачиваясь, подползла, подняла и проглотила. Тогда ее бурундук спустился, жабу за горло схватил. Жаба вырвала. То, что выплюнула, бурундук взял, съел. Жаба рассердилась и пошла домой. Придя. К лежавшему большому оленю подошла, его подзатылочное отверстие грузла, сосала и убила [оленя]. Его позвоночный столб подняла, сделала из этого верхнее стропило дома и из его ребер сделала стропила. Из его толстых костей стены сделала, из его кожи крышу сделала. Так дом сделала. Из его головы котел сделала. Его мясо затем опустила в котел, очень много наварила. Сняв котел с огня, переднюю нару наполнила. Много поела. После этого уснула. Ко времени полуночи сверху этого мяса ловушку поставила, заснула.

В полночь ее бурундук приближается, пришел. К мясу подойдя, начал есть. Ловушка стукнула и захлопнулась. Тогда бурундук: «Жаба! Отвяжи меня! Пожалей, отпусти меня!» Тогда жаба встала, освободила его. На другое утро. Встав, еще мясо верила. Тогда бурундук прыгнул, спустился — на край котла сверху спустился и ни взад, ни вперед. [Жаба] себе мяса палочкой доставала; ударила, конец ее палки прилепился. Бурундук, подскочив, прыгнул, его одежда вверх полетела. Ни взад, ни вперед, защемило в капкан. Сказано.

Тылгунд № 13 [201]
(л. 104 – 108):
Зверь киhу. Добывание зверей на голой горе [202]

[Жил] один бедный работник, даже дома не имел, на дворе только жил. Своим серпом сено заготовлял, этим пищу добывал, этим только жив был.

Как-то еще раз сено косить пошел, накосил. В его деревне что-то много людей из ружей стреляют, часто выстрелы раздаются. Своей дорогой, вбок отклонившись, дошел. Какой-то зверь, красный зверь, к нему пришел, так посмотрел, — по названию киhу
[203].

Теперь его киhу говорит: «Ну, спаси меня!» — Тогда работник: «Как тебя спасти, зверь? Ну, опустясь, ложись». Теперь его киhу, опустясь, лег. [Работник], много снопов сена подняв, [ими] покрыл.

Тогда эти люди подошли. Теперь у нашего работника спросили: «Какого-либо зверя не видел ли?» Тогда наш работник: «Нет, какого мне зверя увидеть?» Тогда эти люди: «Нет, к тебе пришел, с тобой столкнулся — и нет? Ты спрятал. Сноп сена разбросав, поищем!» Теперь снопы его сена разбросали, искали: «Ну, теперь смотри!»

Когда разбросали, то самый нижний сноп сена один был сверху этого зверя, а эти люди, туда поглядев, все землю только видели. Наш работник, туда поглядев, одним снопом сверху закрыл. Эти люди теперь уже домой пошли.

Теперь наш работник своего киhу вытащил. Его киhу сказал: «Ну, и свои снопы сена к барину неси, за это пищу возьми. Завтра утром, как только солнце поднимется до середины груди, прямо туда иди! Когда пойдешь, ты на большую поляну выйдешь. Вот так посреди поляны [будет] густая елка одна. У нижнего ствола этой густой [елки] будет большое озеро одно. Затем по краю этого озера какой-то след, очень истоптанный будет. Оттуда будет [направление на] очень красивый хороший дом» — так его киhу сказал. Потом прочь от своего работника ушел.

Теперь наш работник действительно к барину со своими снопами сена пошел; теперь продал, пищу получил. На другой день, как его киhу сказал, на солнце, до середины груди поднявшееся, пошел. Тогда действительно, что его киhу сказал, то и было. Когда к большой поляне вышел, к этой толстой елке пошел. Действительно, около корня этого озера какой-то след очень истоптанный [вел]; потом, когда по этому следу [пошел], человеческий разговор послышался. Встав, стоя поглядел: пять человек вместе приходят. Тогда на густую елку влез, поднялся. Нижнюю сухую ветку вверх [отогнув] на густые ветки в середину поднялся, спрятался, сидел. Приближаются, подходят. Затем [видит]: женщины, пять женщин только на берег этого озера пришли, отдыхали.

Потом [одна] из подруг, немного бледная, сказала: «Ну, хотя мы стесняемся, давайте разденемся, пойдем помоемся». Вот все эти женщины приступили, раздевшись догола, вниз пошли, к этому озеру спустились, мылись. Еще позади них одна только идет, это очень красивая женщина. На берег этого озера пришла. Вот вошла, мылась. Те, которые только что мылись, вышли. Все оделись, затем все уже назад ушли. Та, что последней пришла, осталась, мылась.

Тогда наш работник спустился, пошел. Этой красивой женщины одежду и обувь, штаны и верхние подштанники — все взял. В одно место положил. На одежду опустившись, сел, на нее глядя сидел.

Эта женщина вперед поплыла, потом назад, лицом к нему была. Теперь увидела [его], опустилась, присела, все так и сидела. Потом этой женщине очень холодно было, вся совсем замерзла. Тогда эта женщина сказала: «Ай, что же это стало? Зачем всю мою одежду взял, на ней сидишь, и потому меня заставил мерзнуть? Ну же, в сторону иди, глаза свои закрой, мне, когда выйду на берег, одеться позволь». Теперь [он сказал]: «Если за меня пойдешь, если ты скажешь, что за меня пойдешь, то уйду и глаза свои закрою». — «Ничего не поделать, пойду за тебя, иди свои глаза закрывай».

Вот пошел, глаза свои закрыл. Потом поднял голову и поглядел: его женщина уже вышла, полностью оделась. Потом встал, подошел, к своей женщине подошел. Его женщина сказала: «Ты по чьему приказу пришел? Ты только за моим словом сюда пришел? Ну, пойдем вместе в мою деревню».

Вот встали, вместе пришли. Эта женщина прямо к своему дому привела, вместе зашли. Ни одного человека нет, только они вдвоем жили.

Когда отец этой женщины — барин узнал об этом, нашего работника позвал. Тогда в дом тестя-барина зашел, ему поклонился, подошел, сел. Его тесть-барин сказал: «Кто ты, пришедший
[204] человек, почему без моего ведома мою дочь взял. Самые большие баре — все приходили, взять мою дочь хотели — ни одному не отдал. Что ты за большой человек, что без моего ведома мою дочь взял? Ну, если очень хочется взять, всякого разного зверя убей, принеси, мне дай. Тогда я свою дочь тебе отдам».

Теперь наш работник, к соей жене придя, плакал. Тогда жена его спрашивает: «Ах, что тебе барин сказал?» Тогда наш работник и сказал: «Чтобы я разного зверя, всех убив, принес». Потом [говорит]
[205]: «Спустившись, лодку спихни, прямо в открытое море поезжай, когда поедешь, то посреди открытого моря — очень большая гора, две горы. На одном хребте еловый лес, другой хребет — голая гора; между ними тонкий бересклет. Эту траву на горе [206] сожги, тогда все звери разные — все к тебе придут».

<...> убил. Теперь, возвратившись, барину принес. За свою жену, возвратившись, плату внес.

Тылгунд
(л. 108 – 110 об.) [207]

Храбрый человек один жил, чрезвычайно храбрый, из трех братьев самый младший вон тот храбрец был. Вот вместе [все три брата] на охоту в гору пошли. Затем еще не успели они петли поставить, как он [тигр] явился. Ночью вот они спали, затем в ту же ночь в полночь вот тот большой тигр пришел, поперек их порога улегся. Потом самый старший брат первый проснулся, его увидел, затем тихонечко своих товарищей разбудил. Тогда младшие братья встали. Того тигра когда увидели, чрезвычайно перепугались. Теперь они в своей юрте только мочились, испражнялись, так жили. Припасы же на дворе все сложили, есть нечего было! Все время голодали. После этого однажды ночью, после того, как они долго спали, едва рассветать стало, вот самому старшему брату снится, что тот тигр ему говорит: «Ну, вы, старшие, оба к себе вернитесь!» [так сказал]... Тогда затем тот самый старший брат вот своему тигру: «О горе! Ты быть может, нуждаясь в чем-нибудь пришел, потому поперек нашей двери засел? Коли нужда есть, скажи!» Тогда тигр сказал: «Вас мне не нужно, только сердце вашего младшего брата мне крайне нужно! Вот, когда проснешься, своему младшему брату скажи, вот так скажи!» После этого наш друг вот проснулся, потом своим младшим братьям рассказал: «О горе, давеча, когда спал, я сон видел, очень страшный сон видел!..» Тогда младший брат, тот храбрый, вот сказал: «Чтобы тебе ни снилось, хорошенько скажи, если худое снилось, все же хорошенько скажи!» Тогда вот старший брат сказал: «Как бы ни было сказано, но раз ты храбрый, все же сказать придется: ‘нас ему не нужно’, сказать велел, — ‘только твое сердце ему нужно’ — сказать велел!» Тогда младший брат сказал: «Ничего, хоть он передал, что мое сердце ему непременно нужно, ничего! Хоть и страшный он, ничего! Вы оба вот вышедши, домой ступайте, к вам он милостив будет!» После этого оба старших брата, свои постельки связав, теперь идти собираясь, котомки на спину взвалили. Тогда их тигр, в сторону отступивши, им дорогу дав, их выпустил. Вот его оба старших брата вышли, скрылись, домой пошли, совсем спустились, тогда их тигр пришел, разлегся. Тогда тот храбрец: «Ну, ты велел сказать, что, сердца моего желая, ты пришел. Раз ты неотступно тут застыл, от тебя деться некуда!» Затем рукава высоко засучив... к тигру обратился: «Ну, к середке преддверья попятившись, меня к себе подпусти!» — так сказал. Тот вот действительно попятился, отошел, там стал караулить, к себе его ожидал. Тогда вот наш приятель. К нему бросившись, вышел, на голову его вскочил, к стоявшей тут елке бросившись, ухватился, дважды за ветки хвать, наверх забрался, тогда его тигр, вверх взглянув, подпрыгнул, задок сапога зубами схватив, чуть-чуть оборвал, вслед за тем повис: на неожиданно выросшую развилину тигр спускаясь шеей [в эту развилину] попал. После этого наш приятель, спрыгнув, спустился, на его макушку наступив, спрыгнул; затем пошел, копье взяв, принес; затем свой топор, взяв, принес, от той развилины сук [один] отрубив, повалил, его тигр вниз упал, он своего тигра воскресил. Этот тигр теперь ему выкуп дал, всяких редких ценностей и множество своему гиляку дал, его в деревню отвез. Вот так.

Тылгунд
(л. 110 об. – 113 об.) [208]:
Шаман-кинр [208]

Итак, семеро человек — вместе толпой сделались; и трое человек вместе. [Те и другие] зимой поднялись на гору петли ставить, в лесной балаган поднялись.

Вечером эти трое человек сами в своем балагане сидели, и эти семеро человек сами в своем балагане сидели. Один из этих троих людей был необыкновенно хорошим шаманом.

Один их товарищ вечером вышел до ветру, [слышит, что] эти семеро человек отчего-то очень смеялись в своем балагане, все время смеялись, все время шутили. Тогда [он] назад вернулся и сказал своему шаману: «Энайе! Я сейчас выходил до ветру, [и слышу, что] наши товарищи у себя в балагане отчего-то очень смеются; я с удивлением отошел».

Тут его шаман перевернул собачьи чулки
[210] шерстью кнаружи, так и было повернуто. Потихоньку вышел, на цыпочках подошел к ним. Открыл еловую дверь их [балагана], на них посмотрел. Там было много народу, и все голые. Каждый из них свой нож вытащил, держал его в одной руке. Один [из них] перепрыгнул через огонь и одного из своих товарищей [ножом] колол, [всадив] его по самую рукоятку. Множество кишок и пузырь — все выпало, кровь во все стороны по полу бежала. [А этот человек] еще жив был. Все смеялись, шумели.

[Шаман] потихоньку назад в свой балаган пришел, своим товарищам рассказал. Тогда его товарищи свои постели перевязали
[211], вышли; <...> на себе потащили. Один из них в упряжке посредине вертится, а еще один передовой [собакой] сделался — так домой отправились.

Спустились. Поясница очень болела, устали. Посидели. Отдохнули, табак покурили. Их товарищ, передовым сделавшийся, говорит: «Энайе! Почему это у меня по всей коже ранки?»
[212]

Встали, опять начали спускаться. Только двинулись, как их товарищ, передовой [собакой] сделавшийся, навзничь на землю упал и тотчас умер. [Другой] товарищ о своем умершем товарище заплакал. Своего товарища поднял, положил на нарту, потащил. Спускаясь, очень устал. Маньчжурский котел положил, сел на него, отдыхал.

Сзади к нему какой-то ярко-красный огонь стал приближаться, вот уже перед ним. Этот огонь потух. Немного погодя послышался кашель. «Теперь иди сюда ко мне!» — раздался голос их шамана. Став, к своему шаману пошел. Шаман встал и передней [собакой] сделался, так домой спустились.

У их умершего товарища (который был положен на нары) двое детей — два брата было. К ним спустились. Дети сначала обрадовались, а потом заплакали. Отца внесли, положили посредине передней нары. Человек, притащивший своего товарища, зашел. Сначала [он] новости рассказал; поговорив, разных яств поел. До конца досказал
[213], тихо лег и замолк, умер.

У этого, позднее умершего человека, он из другой деревни, был мальчик-подросток. Утром он за своим отцом приехал на собаках. Своего отца взяв, домой отправился, по реке поехал. В свой дом доставил, занес, на середину передней нары положил.

Ночью большой котел внес, на него сел. Медвежью шкуру свернул, внес. Внутрь этого котла положил, на него сел. Так наладил.

В полночь на дворе собака залаяла. [Кто-то] к дверям его дома подошел, отворил, зашел. [У вошедшего] во рту горит огонь, очень яркий. К его отцу подошел, сел на него верхом, в макушку его укусил, кости по одной вытащил, поел.

Тогда [сын умершего], подняв трехзубую острогу, в его спину вколол. Это [кинр] с передней нары к дверям прыгнул, неудержимо к дверям устремился. Тогда [сын умершего] голову ему отрубил, пополам ее разрубил, так этого кинр’а убил. Этого шамана убил, выбросил. Один этот шаман стольких людей — девять человек, всех убил! И этого шамана сын человека, после всех умершего, убил и выбросил. Сказано.

Тылгунд № 14 [214]
(л. 114 – 116):
Чавкающий ребенок — сын Матери-воды [215]

Была одна айнская деревня. Один [человек] отправился ловить в море камбалу на удочку. Одна большая рыбина попалась на крючок. Когда вытащил, в свою лодку положив, поглядел: рыба матери-воды. Дырку ее пупка увидал — точь-в-точь как женский половой орган. Тогда влез, совокуплялся, окончив, еще живую поднял — ему велела сберечь [216].

К себе домой пошел. Придя, не сказал; скрывая жил. Потом из его селения люди охотиться на медведя пошли, три человека. Недалеко от деревни, у мыса, на месте, заливаемом во время прибоя, сидел один маленький ребенок и плакал. Когда повыше места прибоя пошли, отдыхали, табак курили, [его] увидели. На них поглядел, им сказал: «О, люди! К моему отцу, меня взяв, отнесите!» Тогда наши товарищи: «Как твоего отца узнать? Если ты отца знаешь, его имя скажи». Тогда имя человека из их селения сказал: так-то звать.

Пошли, взяли и в дом названного им человека его принесли, внесли. Этому человеку сказали: «Вот как! Этот ребенок твое имя кричал, поэтому к тебе принесли». Тогда этот человек им сказал: «Так молчите».

Воспитывал; этот ребенок рос. Когда вырос, взрослым совсем стал, из своей деревни [пойдя], вверх на утес поднялся [сев], к тол-ыз’у
[217] с просьбой обратился. Что-то, в воздухе крутясь, у него между коленями пройдя, стукнуло. Сабля! Взяв ее, охотиться на медведя пошел. Люди из его селения уставали таскать [туши], мясо медведя только и сушили.

Человек из его селения вверх по своей речке за строганиной из мороженой форели пошел. Когда издали клетку на столбах со своей строганиной увидал, там медведь один на этой клетке сидит, его строганину кушает. Поглядев, вниз по реке обернулся; снова обернувшись, поглядел. Человек один на этой клетке сверху сидит. Это человек [сказал]: «Ну. Ко мне подойди». Наш товарищ к нему подошел, этот человек нашему товарищу сказал: «Ну, вместе в мою деревню пойдем». Наш товарищ говорит: «Мне поздно, как я пойду?» Тогда этот человек: «Ничего, близко!» — строго сказал.

Теперь вместе пошли. Когда поднялись, там два больших дома. К дому, что пониже, поднялись, зашли. Все пусто. Старик один, старуха одна и маленький ребенок один — трое только вместе [жили]. Когда двинулись, входя, маленький ребенок подошел: «Мой отец гостей зовет». Вместе с этим ребенком в этот дом, поднявшись, вошли. Старик один там был. Этот старик говорит: «ваш чавкающий ребенок саблей нас только и рубит. Я когда умирать буду, я этой весной сойду вниз. Пусть он, свою саблю только заточив, ждет меня. То, что я передал, скажи».

Наш товарищ домой спустился. Чавкающему ребенку, придя, сказал. Тогда [ответил]: «Я, весной пойдя на охоту, дорогу не буду срезать».

На следующее лето по направлению к своему мысу пошел. Там очень большой медведь, сидел, кушал. Тогда, нападая, подошел. Свою саблю из ножен вытащить не может, тянул и не смог. За тело схватил [медведя]. Поборолись. Равными по силе оказались. Друг друга отпустили. Медведь в гору домой пошел, чавкающий ребенок в направлении моря домой пошел. Так сказано.

Тылгунд № 15
(л. 116 – 119) [218]

Два брата вдвоем жили. Однажды пошли вместе на охоту. На склоне горы [увидели:] медведь кушает. Тогда к нему, подкравшись, подошли. И вот уде, прицеливаясь, поднял лук, натянул — [вдруг] сверху посредине между ним и их медведем серебряная цепочка, звеня, опустилась.

Свой лук подальше отбросил, взял копье. Кинулся, подняв [его], бил по цепочке. К нему цепь подошла, охватила его кругом и, потуже затянув, вверх по реке повлекла, <...> подняла вверх. Его младший брат дважды прыгнул, [достав до] ног своего старшего брата, потянул, но не смог ему помочь.

С грохотом горная цепь
[219] его вверх подняла, на высоту отверстия дома поднялся. Его старшего брата, глядящего вбок, горная цепь утащила. [Младший брат] упав, ударился о землю, полежал кверху лицом. [Старший брат], поднявшись вверх, исчез.

Встав, к себе домой пришел. Сделав чхнай
[220] своего старшего брата, положил его на середину нар. Надев обувь и одежду своего старшего брата. В этот вечер заснул. На другой день утром вышел, помочился. Опять сверху серебряная цепь к нему спустилась. Под вешало, на котором рыбу сушат, подлез. Спрятался. К вешалу придя, ухватил [цепь]. Тогда с огромной высоты опустилась [цепь], упала и, укладываясь одним звеном на другое, на высоту большого дома поднялась [221], вся цепь до последнего звена.

К себе домой зашел, в этот вечер, на постель забравшись, спал. Его чнай, спрятанный на нарах, встал, размером с сажень, к дверям пошел, вышел. Слышно, что-то делали.

Когда уже встал, вышел, то увидел, что упавшая с неба серебряная цепь исчезла. Вбок от речки поглядел: из отверстия амбара дым идет. Пристально поглядел. Свои копье, лук взял, крадучись пошел. В этот амбар вошел, поглядел. Посредине нары его старший брат и красивая женщина одна вместе спали, на одной наре. Получше осмотрелся: еще красивее женщина с маленьким мальчиком вместе спали.

Обратно спустился, совсем к реке спустился. Свою лодку столкнул, на рыбалку отправился. Набив [рыбы] по середину лодки, приехал. Из его дома дым выходит. Этот мальчик, к нему спустившись, к его рыбам спустившись, взял одну и крадучись понес.

Тогда наш товарищ к своему дому стороной пошел, зашел. На середине нары эта красивая женщина сидела, а жена старшего брата по ту сторону нар сидела. Эта женщина еще дальше от двери подошла, там села. Тогда его старший брат сказал: «Посмотри, себе в жены бери, тебе даю, а старшую — себе в жены беру». Младший брат взял, что ему дали, так жили.

У этой женщины  ее сын заболел, один глаз заболел. Тогда ее старшая сестра говорит: его мать хочет глаз белого быка, а ее ребенок его сердца хочет. [Надо] убить, принести, их покормить, будет хорошо. Тогда наш товарищ вышел, свой лук принес. Пошел. Придя, в самом деле [видит]: посредине большой поляны красивый бык один сидит. Быстро растет; кушая, сидел. К нему подошел, убил. Его сердце вынул, взял; его язык вынул, взял; его глаза вынул, взял. Принес. Жена его старшего брата навстречу вышла, это сердце и язык взяв, вошла в дом. Их полечила. Вот уже выздоровели.

Однажды его старший брат говорит: «Сегодня хозяина, хозяина воды мертвым повстречаю. Поискав, убив, принеся, своего сына  и жену покормлю». После этого вышел, только копье взял и пошел. На мыс их деревни много сивучей зашло, лежат во множестве на берегу. Туда отправился. Ну, сивучей, подойди ко мне! С сивучем встретившись, подеремся! Если я тебя убью, твое мясо унеся, своих жену и сына покормлю». Тогда с рифов — места встречи неба и моря — голос большого сивуча послышался. Вот приходит, к границе моря (к берегу) подошел. Бросился. Наш товарищ, к нему приблизившись, поднял [копье], уколол, колол. [Попытался] глубже копье воткнуть, но не идет: о твердое ударилась. Назад прыгнув, вниз сошел. Когда опять [сивуч] приблизился, то [наш товарищ] копье подняв, уколол, выше подняв, колол. Тогда нашему товарищу говорит: «Энайе, напрасно! Назад ступай, я не хочу тебя убивать; пожалуйста, возвращайся». И его сивуч к месту, где гора сходит на берег, потихоньку отправился. Наш товарищ назад домой пришел.

Придя домой, вошел, шапку снял, прилег. И говорит: «Ынайе! Хотел сивуча-хозяина убить, принести и своих жен покормить, но силы не хватило, отпустил его уже» — говорит. Тогда его младший брат, поднявшись, вскочил. Вышел, также лук взял, весло, стрелы взял.

Спустился. К этому месту пошел. К сивучу опасному [обратился]: «Ко мне иди!» К нему [сивуч] пошел. Когда [сивуч] подходил, [наш товарищ] свой лук поднял, натянул, в круглое отверстие его зева попал. [Стрела], зайдя, исчезла, через отверстие задницы вышла. [Сивуч] под волну нырнул, скрылся. Оттуда назад прыгнул. Подходя, упал, повалился, вот уже умер. Тогда [младший брат] домой пошел. Вошел и говорит: «Ну же, придя в это место, мясо почистив, притащите и кушайте!» Тогда его старший брат, со своей и его женой мясо этого сивуча, порезав на куски. Положили и принесли. Много поели. Наш товарищ, свою жену хорошенько лаская, поживал. Так сказано.

Тылгунд № 16
(л. 120 – 125) [222]

Одно нивхское селение было. В одном доме трое братьев жили. Самый младший — очень плохой. Их дом на одной половине держался. У старших братьев всего было в изобилии, но ни одним куском [младшего брата] не кормили, так жили.

Втроем вместе на охоту пошли, с самострелами поднялись, в свой балаган отправились. Три дня охотились. Вот уже его старшие братья к дому идти собрались.

Этой ночью самому младшему брату приснилось, что пришла к нему очень старая старуха. Придя к нему, говорит: «Пойдешь ли ты завтра? Я хочу, чтобы завтра ты один дневал. Наутро, как станешь, если твои братья тебя возьмут, пусть вниз пойдут, а ты не спускайся!» — так сказала. Наш товарищ: «Если так, я не пойду вниз». Потом проснулся.

Его старшие братья вместе хотят спускаться, а [он] не согласен. Тогда старший из его братьев топор принес, возле его головы ударил: пусть вместе спускаются. Тогда средний брат возразил: «Ынайе! Зачем так сильно обижаешь? Тех, чью грудь сося вырос, зачем сильно обижаешь? В таком случае пусть сегодня дневает» — так сказал. Тогда старший брат, рассердившись, свои постельные принадлежности свернул, затем вышел, первым спустился. Затем средний брат дал [младшему брату] четыре юколы, немного жиру и немного риса, от него спустился.

Тогда наш товарищ, брошенный ими, очаг вычистил, понес, выбросил. На другую сторону нар елок постелил, заструженных веток на наре расстелил; пучок веток, согнув, со стружками на другую половину (ближе к порогу) постелил, а выше (подальше от дверей) широко постелил. Вышел; дров нарубив, принес, зажег.

Эта старуха показалась. К нему спустившись, сказала: «Назавтра ступай на охоту. Далеко не охоться. У своей воды (реки), у своей дороги с самострелом одним охоться. Вблизи дровяного сарая с одним самострелом охоться» — так сказала и назад пошла, исчезла. Ночью, когда наш товарищ спал, чего-то такого много в дом зашло, сильно зашумело. Когда полночь наступила, эти шумы исчезли.

Когда на другое утро с рассвета встал, с самострелом одним только охотился. Самострел один поставил. Вот уже [туда кто-то] пришел, выстрелило. Большого лохматого соболя одного убил. К самострелу, стоящему ближе к речке, спустился, посмотрел. И в этом еще большего лохматого соболя одного убил. Потом еще в этот день пятьдесят соболей убил. Всех домой принес, половину дома заполнил.

Когда в эту ночь заснул, опять сон увидел, что опять к нему эта старуха спустилась и сказала: «Ты сегодня сколько соболей убил?» Наш товарищ [ответил]: «Я сегодня пятьдесят соболей убил!» Тогда эта старуха говорит: «Завтра, поохотившись, кончай, когда пятьдесят соболей убьешь — 100 убив, кончай. Твоему товарищу надо ли? Если тебе надо, ты такого же одного принеси, спустись к себе» — так сказала и потом, исчезнув, ушла.

Наутро встал, снова охотился, пятьдесят соболей убил. Взяв их, к себе домой принес. Огонь зажег, обогрелся. Со стороны речки послышался шум шагов двух людей. На того, кто первым из них спускался, посмотрел: эта старуха опять спускается. На следующего спускающегося поглядел: очень красивая женщина, хорошо одетая. Эта женщина в сени спустилась; эта старуха зашла, на противоположную нару, подойдя, села. Потом эта красивая женщина тоже зашла. Эта старуха говорит: «Ну, на другую нару
[223], подойдя, садись!» Тогда эта женщина и наш товарищ, рядом оказавшись, сидят. Наш товарищ, повыше подвинувшись, сел. Тогда эта женщина вынула кисет и длинную трубку; табаку наложила, закурить хочет. Эта старуха сказала: «Вместе табак курите». Тогда эта женщина зажгла (табак), ему подала. Наш товарищ хочет трубку взять. Подала — не взял, быстро свою трубку взял. Эта старуха говорит: «Почему не берешь курить, не хочешь? Если мою дочь не хочешь, правду скажи. Я, своего ребенка унеся, тогда поднимусь. Я думаю, вы двое — ровня друг другу. Почему из ее рук трубку не хочешь взять?» Тогда наш товарищ встал; корешков табака наломав, в отверстие своей трубки наложил, огня взял, зажег. Эти палочки, опасно потрескивая, поднялись. Вдавил корень в трубку — корень выскакивает. Затем своей женщине подал, а его женщина брать не хочет. Эта старуха говорит: «Жалко. Не любит тебя, что ли? Я домой пойду». Выйдя, исчезла.

Тогда наш товарищ вскочил, подошел, сверху своей женщине на колени сел. Его женщина. Держа его за плечи, повыше толкнув, посадила. Затем вышла, медную лодку взяла. В дом зашла; одежду сняв. Положила. Ведерко взяв, за водой спустилась, пришла. Котел сняла, воды налила, нагрела. Котел сняв, в медную лодку налила. Нашего товарища за пуговицы потянув, [их] оборвала; его платье, сняв, бросила. Совсем голый. Поместила его в медную лодку, помыла; его penis тоже помыла. Затем, когда мыть кончила, очень хорошую одежду на него надела, его волосы. Расчесав, вырастила, настолько большими вырастила. Потом его в мужья взяла. Так вместе и жили.

Это лето и следующую зиму прожили. «Не хочешь ли теперь домой спуститься?» Ее муж говорит: «О своем селении думаю... Но все же молча так живу. Я бы заговорил, но не знаю, что ты об этом подумаешь — поэтому-то я и молчу».

Его женщина [говорит]: «Тебя отпущу». Из суков нарту сделал, затем эта женщина соболей взяла, нагрузила. Четырех лохматых соболей люк на
[224], одного на другом, к внутренней поле пришила, шкурку сверху пришила.

Затем домой стал спускаться. Не доходя до своего селения, в потайной амбар, сделанный его отцом, спустил соболей своей жены и свою сотню соболей, отвязав, в этот амбар принес, положил. Теперь к себе домой спустился. Зашел в дом, к месту за порогом зашел. Его старшие братья много разной еды готовят. И другие люди тоже приехали. Полный праздник, угощаются. На свою нару сел. Тогда его товарищи, его старшие братья к нему подошли, спрашивали его, как он выжил. Тогда наш товарищ говорит: «Летающих животных убивал, ел».

Эту ночь поспал, а назавтра, встав, в селение Мыирын направился. Собаки громко залаяли. Потом вдруг шум тормоза послышался. [Кто-то] к нему переправился через реку, пришел, к нашему товарищу зашел. Нашему товарищу сказал: «Ты, четырех лохматых соболей убив, в это селение Мыирына спустился, я слышал. Отдай мне твоих лохматых соболей» — говорит. Наш товарищ своих лохматых соболей вынул, дает, [говорит]: «Твою дочь я хочу. Моих соболей, если хочешь, возьми», — так сказав, отдал. Этот барин: «Ынайе! Мое сердце застучало. Если своих соболей мне даром даешь, так давай». Взяв, на другую сторону домой поехал.

Наш товарищ следом за ним в его дом зашел. Ребенок этого Мыирына, посредине сидя, украшение-шагунд шелковыми нитями шила. Пришел, рядом опустился, сел. Говорит: «Твой отец сказал, чтобы мы жили вместе». Тогда эта женщина: «Если хочешь, ладно». И вот, взяв [ее], домой через реку переехал.

Три дома, один за другим сделав, за своей горной женой поднялся. Взяв, привез, спустился. Сам в среднем доме жил. Свою жену в дом, что ниже, поместил жить, а еще одну — в оставшемся доме поместил жить. Всего в достатке. Очень богатым, самый богатый [сделался].

Тылгунд № 17 [225]
(л. 126 – 132):
Происхождение одной луны, одного солнца [226]

Сначала, когда появилась эта земля, было два солнца. Лето было совсем, даже вода при хорошей погоде совсем закипала. Тогда впервые появилась птица намгурш [227]. Две их всего выросло. В отверстии кочки сидели, [там] жили.

Потом однажды [были] облака только на небе, солнце скрыли, и пошел дождь. Тогда младший сказал: «Ну, ты, выйдя. Вниз по реке иди мух искать, свою пищу; я выйду и вверх по реке пойду мух искать».

Так когда сказал, старший вниз по реке полетел. Он, выйдя, двинулся вверх. когда к очень толстой елке, ее нижнему стволу пришел, [там] озеро одно было. Когда на это озеро поглядел, увидел много каких-то насекомых, полно [их] слышно на берегу этого озера.

К озеру спустился и сел, так в это озеро глядел. Каких-то насекомых очень много. Одно схватил, съел. Теперь много поел. Когда ел, половину изо рта было видно
[228]. Так назад полетел, к отверстию кочки полетев.

Когда зашел, его старший брат все дома сидит. На переднюю нару выблевал намгурш младший: «Ну, брат, кушай». Теперь ел; поев, когда кончил: «Ну, пойдем вместе туда, где твои насекомые имеются» — так своему младшему брату сказал. Теперь вместе снова туда, где насекомые имелись. Пошли.

Младший брат несколько выше нижних суков [елки] поднялся, сел. Старший брат, на самую нижнюю крайнюю ветку придя, сел. Тогда старший намгурш в озере насекомых увидел, полетел, опустился, с берега к озеру спустился, сел.

Теперь, когда кушали, сверху серебряная птица спустилась, с другого края на озеро опустилась, села. Еще сверху золотая птица спустилась, села. Они ели, совсем немного съели; вот уже поднялись, на ветку этой елки сели. Тогда наш младший намгурш: «Ынайе! Ты, подумав, опомнись, кушай меньше. Хозяева, на свое место, где едят, когда, спустившись, ели, тебя увидев, кушать перестали, поднялись». Тогда наш старший намгурш теперь с трудом поднявшись, на самую нижнюю ветку сел.

Тогда эта серебряная птица: «Давай, соревнуясь, вверх полетим, поднимемся». Тогда наш старший намгурш: «Если ты хочешь, хорошо». Тогда эта серебряная птица вверх поднялась. Наш старший намгурш тоже вверх поднялся. Когда эти поднялись, золотая птица за ними поднялась, а сзади наш намгурш младший поднялся. Потом, когда ближе к небу поднялись, старший брат к подножию горы с опущенными крыльями падал, спускался. Мимо пролетая, когда встретился [младший брат] сказал: «Вот почему тебе говорил, а ты не слушал». Тогда его старший брат: «Что поделаешь? Сам плохо сделал, ничего не поделаешь» — так и спустился, исчез.

Тогда отсюда еще поднялись. Когда серебряная птица близко к небу поднялась, и она тоже к подножию горы с опущенными крыльями спускалась. Когда пролетал мимо, [младший брат]: «Ты очень своих насекомых жалел, жалел; тебе не стыдно?» Тогда эта серебряная птица: «Что поделаешь? Я — женщина, вот плохо работаю» — так спускалась, быстро вниз полетела.

Когда поднялся, из того места, где была дыра, вверх вышел. Около этой дыры одна густая пихта стояла. Эта золотая птица у корня этой густой пихты на малую ветку села. «hеву, hеву, hеву» — так зачирикала. Тогда наш младший намгурш около нее, опустившись, сел. «Ну, иди, ты намеревался со мной поспорить». Когда дотронулся до нее, одни лишь перья!
[229] Так тут и упав, остались. Когда поглядел: отсюда след женщины — от той, что пошла, след виден.

Так наш товарищ, спустившись, тоже мужчиной-человеком сделался. Теперь сзади нее пошел. Тогда эта женщина, опустившись, села отдохнуть, табак курила. Когда сидела, к ней подойдя, около нее опустившись, сел. «Ну, иди!» потрогал — тогда опять только одна одежда; так, тут упав, осталась. Когда поглядел: большим медведем сделавшись. Пошла. Как пошла, [ее] след виден. Тогда наш товарищ, тоже большим медведем сделавшись. За ней пошел.

Идя, к устью большой реки спустились; легла, положив голову на передние лапы. Тогда наш товарищ к ней подойдя тоже, лег, положил голову на лапы. «Ну, иди!» Так потрепал — малой нерпой сделалась, на другую сторону поплыла. Наш товарищ, оттуда спустившись, тоже малой нерпой сделался, на другую сторону поплыл.

На той стороне в большое село, к пристани этого села приплыла, остановилась. Тогда наш товарищ тоже приплыл, рядом остановился. Тогда эта малая нерпа опять человеком сделавшись, женщиной сделавшись, вот по пристани этого селения пошла. Наш товарищ тоже человеком сделавшись, сзади нее пошел.

След этой женщины прямо пошел. В дом один зашла. Тогда наш товарищ за ней зашел. Эта женщина одна сидит. Тогда подойдя: «Это твой конечный пункт?» — так сказал. «Да, это он». Тогда наш товарищ: «Я тебя взять хочу». Тогда эта женщина: «Я согласна». Вот уже вместе жили.

Ее отец, барин, дочь позвал. Вот эта женщина к отцу пришла; ее отец сказал: «Ты куда ходила и откуда пришла? Ты, сама взяв мужа, пришла? Ну, то. Что я говорю, [ему] скажи. Как лето, тогда эти два солнца; как людям расти, никак не вырастут, совсем от жары умирают. Как зима, тогда эти две луны, совсем лица не высунуть, как жить будем? Ну, так вот, если [к нему] пойдешь, скажи, чтобы он пошел, эту одну луну и это одно солнце убил и возвращался. Тогда вы как хотите вместе живите» — так сказал.

Теперь, к своему мужу придя, от начала новость рассказала — как отец сказал, так и рассказала. Теперь, как рассказала, так наш товарищ: «Уж так пойду». Теперь, собравшись, пошел.

Когда шел, все какая-то тундра, так мокро идти по тундре; то одна, то другая нога проваливается, выше колена застревает. Так идя, к невысокому хребту подошел. Тогда на другой склон спустившись. Поглядел: там недалеко от берега моря один большой дом, у Охотского моря был.

Теперь туда вниз спустился, один большой котел был. Там шест один был, на этом шесте повесили: багор, длинный ремень. Тогда этот багор взяв, [к морю] спустился. Когда в море поглядел: одна большая треска там внизу сидит. Тогда за хвост этой трески ухватился, вытащил ее на берег. Ей на спину наступил. В этот дом пошел. Зашел; когда, отворив, зашел, посредине передней нары очень старый старик лежал, спал. К нему подойдя, молотком стукнул, по его голове ударил. Этот старик все спит. Отдохнув, [наш товарищ] снова встал, долго бил — теперь [старик] встал.

Тогда старик говорит: «Ты зачем, придя, меня будишь?» Тогда наш товарищ: «По делу, по надобности пришел. Когда я хотел жену взять, мой тесть-барин мне эту одну луну, это одно солнце убить — так мне сказал». Тогда этот старик: «Ну, вместе на ту землю пойдем».

Вместе вышли, на спину этой трески наступили. Теперь на [ту] землю пошли. Когда вышли [старик сказал]: «Много воды зачерпнув, этот котел наполни». Вот наш товарищ воды зачерпнул, этот котел наполнил. «Дрова нарубив, огонь зажги». Вот, дрова нарубив, [котел] нагревал. Когда котел закипел, нашего товарища, его сидящего, железной лопаткой целиком зачерпнул, поднял, в этот котел положил. Теперь варит; пока варил, все сварил, даже все его кости сварились и пропали. Эта вода даже вся выкипела.

Тогда этот старик со дна своего котла ногтем соскреб, в белый шелк завернул. Теперь на ладонь положив, подул. Вот наш товарищ ожил, телом целый, встал. Только вся его кожа железная.

Тогда к двери, что была на склоне этой горы, где эта дверь, туда пошел. Эту дверь потянул. Тогда белая лошадь вышла; уздечка и вся упряжь — из серебра. Этот старик говорит: «Ну, эта лошадь, чтобы в луну стрелять. Есть еще такая лошадь». Красная лошадь еще вышла, у этой уздечка и вся упряжь — из золота. «Ну, эта [лошадь], чтобы в солнце стрелять. Сначала на эту белую лошадь иди садись; эту красную лошадь, сзади привязав, поезжай. Потом, если эту одну луну убьешь, эту белую лошадь сзади привяжешь, на эту красную лошадь сменив, садись верхом, к солнцу поезжай. Это солнце одно, если убьешь, тогда назад возвращайся» — так сказав. Его послал.

На эту белую лошадь сев, когда поехал, по дороге три раза на землю падал. Оттуда поднялся, вверх полетел. Когда двигался, луна одна появилась; тогда медной стрелой, поднявши, стрелял. Как выстрелил, потухла. Тогда эту белую лошадь сзади привязал, эту красную лошадь сменив, сел. Еще поехал. Когда это солнце появилось, серебряной стрелой, подняв, выстрелил — его погасил. Вот уже назад к своему старику приехал. Тогда старик лошадей взял, в клетку поставил: «Ну, теперь домой иди».

Вот наш товарищ уже к своей жене приехал. Его тесть-барин обрадовался, встал. Тогда этот в намгурш превратился, к себе домой пошел, со своей женой вместе пошли.

Когда спустились, его старший брат и та серебряная птица людьми сделались: его серебряная птица женщиной стала, ее намгурш-старший — мужчиной стал; вместе жили. Наши товарищи рядом с ними дом построили, жили. От этих людей люди выросли. Когда впервые человек родился — от них родился. Сказано.

Тылгунд № 18
(л. 132 – 135) [230]

В большом селении на краю жил бедный старик-работник со своей старухой. Сын у них взрослый. Так и жили. Их сын все время лежит, дома находится. Его пытаются покормить, но он есть не хочет. Так поживали.

Отец своего сына ругал: «почему так лежишь?» — ругал. На отца рассердился, встал, оделся и вышел. Свой лук и стрелы понес, пошел. К болотцу одному направился.

Там утка одна сидела. Хочет стрелу выпустить. Когда стал стрелять, хорошенько поглядел: женщина одна сидит, моется. Тогда свой лук опустил, отложил. Без оружия к ней идет. Эта женщина увидела его [, говорит]: «Ынайе! Что за человек ко мне пришел?» А наш товарищ: «Чтобы взять тебя в жены к тебе пришел». Эта женщина: «Если так, то ладно. Отойди подальше, чтобы я, выйдя, оделась». Наш товарищ отошел, тогда эта женщина, выйдя, оделась. Наш товарищ к ней пришел. Построив дом, вместе жили.

Наш товарищ говорит: «Сегодня я домой пойду» — так сказав, на свою жену смотрит. «Ты теперь, как пойдешь домой, если к барину зайдешь, обо мне ничего не говори». На сказанное ему наш товарищ [отвечает]: «Нет! Зачем я стану говорить?» — так сказав, домой пошел.

Прямо к дому барина пошел. Поклонился, сел. Тогда барин сказал: «Ты, житель моего сортира, работник, зачем пришел, зашел в дом? Отчего так разбогател?» Тогда наш работник [говорит]: «Я женщину без одежды взял, через нее разбогател. Зачем отпираться? Почему-то она велела, чтобы я не говорил, а я скажу?» Так сказав, к двери подошел, вышел. К своей жене отправился.

Его жена тут же рассердилась, выйдя, набросилась на него, подралась с ним. Подравшись, исчезла, ушла. Наш товарищ пошел за своей женой, но не мог ее догнать. Опустившись, лег, заплакал. Так плакал, что охрип. Заснул до утра. Наутро встал, недалеко от него — маленький балаган, в нем огонь дымится. Встал, пошел к этому огню: это бутылка, у нее из горлышка дым идет. Опять заплакал, заснул.

Во сне свою жену увидел; приснилось, что вместе живут. Встает [и видит]: его жена около него сидит. К своей жене прислонился, плачет. Его жена: «Зачем ты плачешь?» Она без одежды, голая. «Зачем плачешь?» Потом его за волосы на лбу ухватила, приподняв, усадила. Пожили вместе.

Наш работник свою жену домой привел. Она понравилась его отцу и матери, посмеялись. В этом доме много шаhунд, полно. Однажды барин их селения позвал нашего работника. Наш работник отправился к нему. Барин сказал: «Ынайе! Зачем ты такую хорошую женщину взял? Я у тебя жену отберу! Если за эту ночь поставишь шесть поленниц дров, вырастишь большую реку — если сможешь все так сделать, то я твою жену не возьму. А если так не сможешь, то я уже возьму.

Наш работник к себе домой пришел, жене рассказал. В этот вечер, когда легли спать, эта женщина вышла во двор; помолившись, зашла. Когда зашла, во дворе раздался какой-то шум, все шумит — и так всю ночь до рассвета. Наутро встал, вышел, поглядел: около дома барина шесть круглых полениц заготовлено. А между их домами появилась большая река.

Тогда наш товарищ к своему барину пошел. «Барин, выйди и погляди: что на дворе погляди, на реку погляди!» Тогда этот барин вышел, поглядел: «Энайте! Это работник всемогущ! Все-таки у тебя отберу!» — так поглядел. Наш работник к своей жене пошел, сказал: «Барин все-таки хочет забрать тебя». Тогда эта женщина [говорит]: «Пускай уж так, за барина пойду» — так сказала. Наш работник опять все время плачет. Тогда его жена говорит: «Сегодня постарайся, найди глухаря. Потом из его шкурки сделай одежду, отнеси барину, отдай». Сказав это, к барину пошла.

Наш товарищ глухаря искал. Отыскав, набил — столько, чтобы на одежду хватило. Принес своей матери, чтобы она одежду пошила. И вот уже эту шубу надел, к барину отправился. Его жена посредине двора сидела, барин ей на колени положил голову, она у барина вшей ищет.

Эта женщина говорит: «Погляди, барин, на этого человека! Видал ли ты когда-нибудь в такую шубу одетого человека?» Барин, встав, поглядел, [говорит]: «Ну, иди сюда!» Наш работник подошел к нему, шубу снял, своей жене отдал. Эту шубу надев, женщина походила и тамошним работникам говорит: «Какой же человек-зверь такую шубу носит? Отправляйтесь и убейте!» И вот уже они вышли, чтобы убить. Свою жену взял, к себе домой пошел. Самым богатым сделался. Все сказано.

Тылгунд № 19
(л. 135 – 137)

Один человек в гости поехал. Когда он назад возвращался, поднялся сильный буран, задуло. Как и всякий раз, на свою собаку положился [231]. Солнце уже низко стояло, когда он подъехал к одному зимнему дому, заброшенному людьми.

В сенях нарубил дров, внес в дом, зажег. Когда посветлело, огляделся кругом и увидел на боковой наре мертвого человек: очень испугался. Крупы (риса) занес, поварил; масла принес, юколы принес; теперь покушал. Закусив, лег спать.

Этот мертвый человек медленно поднимается. Тогда наш товарищ вспрыгнул; спустился, огонь зажег. А этот человек — как прежде лежит. Тогда, свою постель взяв, к нему подошел, около него постель устроил. Улегся. Как только улегся, тут же заснул.

Поспав, встал, пошел. К середине дня к летнему дому пришел, на дворе своих собак привязал. Зайдя в дом, еще риса взял, принес, варил. Потом лег, засыпать стал. В углу, над полкой для посуды, поднимается небольшой кусок ткани, так встает. Пригляделся к нему: все больше и больше встает, больше и больше. Поднялся, огонь зажег, свой котел снял, к полке подошел. Одна чашка там наверху лежит. Эту чашку взял, понес; риса насыпал, отнес в угол и у этого края нар [говорит, обращаясь] вниз: «На, это возьми, кушай». Тогда ему [нивху — Б.П.] кто-то [руку] с угла подал. Совсем как крючок была рука, к его чашке протянулась. Подойдя, ее схватил, взял; взяв, к передней наре отправился. Свой нож вынул, понес; этот кусок материи, ухватив. Весь исколол, разрезал; схватив, в огонь сунул, сжег. Вышел. Внизу своих нар лег, сверху на себя собак положил. Так у входного отверстия спал.

Назавтра рано утром встал, дальше поехал. Вот уже солнце зашло и опять он к одному сломанному зимнику приехал. Так же в этот дом зашел, это был пустой дом. Тогда, выйдя из него, взял своих собак, ремень и всю упряжь и все это занес. По всему дому привязал собак. Лег посредине передней нары. Опять рис варил. Наварив, снял, поел. Теперь лег спать.

Все его собаки встали, сильно залаяли. Он встал, спустился, собрался огонь зажечь. В каждом углу — смеющийся голос: «Ки-ки-кик». Взял свое копье, потыкал им в каждом углу. Тогда те, что смеялись, сказали: 
«Только ведро колол» — так сказав, опять смеялись. Этот дом весь изломал, сложил все и сжег. Затем этой же ночью уехал. Когда рассвело, домой доехал, своим товарищам рассказал, новости рассказал. Таков тылгурш [232]. Все.

Тылгунд № 20
(л. 137 – 140 об.) [233]:
Безголовый человек. Женитьба на женщине-волке
[234]

Один только [был]. На гору охотиться пошел. Поднявшись. Заночевал. В эту ночь очень сильный ветер был, на другой день оттуда назад хотел домой пойти, вот заблудился. Вот его юкола вся уже [съедена], потом голодный пошел. Когда шел, широкий след от лыж увидел. Тогда по этому [следу] пошел. Когда шел, один балаган там был. Когда его ближе увидел, дым от огня идет. Около этого балагана мясо оленя лежало. К нему [к балагану] пошел.

Когда пригляделся, у этого человека
[235] головы нет, его глаза находятся на плечах, рта нет. Ой-ой, испугался, назад идти подумал. Тогда этот человек без головы сказал: «Проходи, не бойся, почему там сидишь? Подходи». Тогда наш товарищ говорит: «Если так, я к тебе иду. У меня совсем юколы нет, я с голоду помираю». Тогда этот говорит: «Придя, мясо этого оленя изжарь, поешь». Наш товарищ к нему пошел.

Рядом с этим безголовым человеком была одна совсем старая старуха. Тут эта старуха в его сторону зубами пощелкивает
[236]. Тогда этот безголовый человек кулаком эту старуху ударил — вот легла. «Эту старуху не бойся, сюда зайдя, садись». Наш товарищ теперь, зайдя, сел. Мясо этого оленя изжарив, снял с огня, на малые куски разрезал, съел. «Ынайе! Зачем это, на малые куски разрезав, съел? На меня погляди». Одну ногу этого оленя целиком себе в горло запихнул. Засунул, когда вынимал, то одни кости вынул, ею [костью] кинул. «Гляди, так я кушаю, молодой человек таким образом кушает». Тогда наш товарищ: «Я уже пойду». Тогда этот безголовый человек говорит: «Ты сам думай. Если идешь — иди». Тогда мяса оленя немного дал. Наш товарищ уже пошел.

Когда шел, еще по следу — такому в два пальца — пошел. Еще по этому следу пошел. Еще один балаган оказался. К нему пошел.

Там человек красивый находился. К нему прямо пошел. Еще мясо убитого оленя рядом с собой положил. В котелке это мясо варил. Сварив, снял с огня. Сидящий там человек сам только супа попил, а мясом нашего товарища покормил. Тогда наш товарищ говорит: «Почему ты мяса не захотел?» Этот человек говорит: «Нет! У меня для мочи только отверстие есть, а в тазу отверстия нет!» Тогда наш товарищ сказал: «Так и кушай, я твою задницу ножиком просверлю» — так сказал. Теперь этот человек покушал, прилег. Легли спать; когда спали, среди ночи у его товарища в заднице болело, все стонет. Тогда наш товарищ, встав, его одежду от задницы приподнял, ножиком задницу проколол. Свой ножик вытащил, говно вышло.

На другой день вместе пошли. Этот человек в село пошел. К дому, стоящему на самом краю большого селения, пошел. Зашли. Сидящие в этом домк люди — такие красивые. На одной наре сидели холостые женщины, очень красивые женщины. Тогда много еды приготовили, своих гостей кормили. Потом вечер сделался. Этой ночью, когда спали, на конце этого села голос волка [послышался], слышно, как воет, все ближе подходит. Пока он ночевал, к дому подошли волки — все малые, все только дети — волчата. Энайе их испугался. Голос умолкнул. Голову приподнял, на них поглядел: теперь все они людьми сделались.

На следующее утро, встав, хозяева этого дома со своим гостем пошли на охоту. Вместе шли, к берегу большой реки пошли. Вот уже их гость там, лук держа, сидит; его товарищи вверх [пойдя], соболя гнали, к нему пригнали.

Сверху в эту речку вошли, все голые люди, друг друга по спине били, по голому телу шлепали. Женщины там тоже. Их груди болтаются, их vulva открыты. Эти мужчины их волосы, что у половых органов, по обе стороны расправили, их penis’ы болтаются.

Поскользнувшись
[237], выстрелили, свои луки взяв, в них стрелять хотят. «Ой, ой», — так сделали, еще кричат. В одного выстрелил, достал. Один большой медведь упал, умер. Еще подняв [лук], в одного выстрелил — большой олень умер. Потом эти малые [238] в росомаху превратились, в выдру превратились, во всяких разных зверей превратились. Тогда его товарищи к нему пришли, мясо этих зверей на плечах понес. Домой пришли. Эту красивую женщину нашему товарищу дали.

Потом к нему домой спустились. Человек волка-хозяйку взял, через нее разбогател. Сказано, так передают.

Тылгунд № 21
(л. 140 об. – 145 об.):
Отец с сыном против таежного человека
[239]

Нивхское селение одно было. Отец вместе со своим сыном на охоту с петлями пошли. К своему балагану поднялись. В этот вечер из бересты три посудины сделали. Мось в жертву принесли, свой огонь кормили.

Потом [отец] свою берестяную посуду сыну дал: «Ну, по воду сходи; как кончили есть, воды попить захотел!» Тогда его сын за водой пошел, долго отсутствовал. Вот видно вдали, идет с реки, его посуды из бересты нет. Его отец: «Где твоя посудина?» Его сын совсем молчит. «Еще одну посудину взяв, за водой иди». Тогда у его сына слезы начали капать; эту посудину взяв, пошел вниз.

Тогда его отец свое копье взял, свой лук взял, сзади за своим сыном пошел; потихоньку пошел. Его сын, спустясь, руку опустив, начал зачерпывать. С той стороны реки какая-то рука протягивается, к черпаку его сына подошла и вырвала [черпак]. Когда свою руку стала убирать, [отец] из-под своей руки выстрелил. Потом, спустившись, своего сына обнял, понес, от реки пошел.

Внес в дом, огонь зажег. Когда в лицо своего сына поглядел, крови нисколько нет. Тогда своего сына туда отнеся, положил, одеждой накрыл. Вся эту ночь до рассвета совсем не спал.

Когда увидел, что чуть рассвело, свое копье взяв, спустился. На ту сторону пошел. На верх обрыва поднявшись, поглядел: какой-то след вверх пошел, видно, что с одной стороны [от следа] кровь капает. Наш товарищ сзади по следу пошел. На большой хребет поднялся, до одной дыры дошел. След этого кинз’а прямо в это отверстие [шел]. Тогда наш товарищ сзади пошел.

У этого кинз’а одежды не было, шерсть очень мохнатая, густая. Около этого кинз’а его сына одежда, обувь, штаны, шапки, рукавицы — около него лежат. Тогда наш товарищ этого кинз’а поругав, пошел, своего сына все вещи взял, себе за пазуху запихнул. Выйдя, к своему сыну спустился, зашел. Разбудив, его одежду закрыл; поглядев, смеялся, разговаривал. Когда в этот день домой пошли, петель не поставил, назад спустились.

Своего сына вырастил. Сын уже большим человеком стал, очень богатый, вот уже самый богатый. Тогда отец своему сыну сказал: «Ну, я теперь хочу пойти на охоту туда, в тот находящийся на расстоянии балаган, где когда-то кинз чуть тебя не забрал». Вот так когда сказал, его сын говорит: «Ну, иди». Так поглядев, теперь вещи собрал; вверх поднялся.

Тогда сын с собакой на охоту пошел. Потом своего отца ища, пошел. Когда к его [отца] балагану подошел, даже следа нет. К небольшому амбару пошел. Поглядел: его провизия только лежит. Придя в балаган, когда зашел, его отца постель лежит, огонь потух. Вот огонь зажег, покушал. Когда окончил, вышел, немного дальше отошел.

Тогда [на дереве] наплыв был, топором отрубив, принес. В дом зашел, из этого наплыва чнай
[240] сделал. Сделав, в голове [241] своего очага положил. Этому чнай говорит: «Ну, моего отца потерял, куда [он], пойдя, пропал?» — так спросил. Тогда его чнай внутрь его огня, в середину зашел — и нет, пропал; думал, что пропал. Этой ночью, чуть свет, его чнай вышел, на нары сел. Его чнай сказал: «Ну, я знаю, как твой отец пропал. Этот таежный человек [пал нигвн] взял. Этот хозяин узнал, что ты своего отца искать пришел; всех хозяев со всех сторон спустив, заставил тебя караулить. Этого места самому оленьему хозяину велел сидеть, караулить тебя. Еще другому, волка хозяину, вторым велел сидеть. Тебя сидит караулит на самом верхнем краю земли сидящий — называется «На поляне сидящий» — тебя сидит караулит. Он сам — выше предыдущего сидит. Инау [242] свою голову обвязал [243], железом сверху себе сделал, сидит — так этот чнай сказал. Тогда наш товарищ тот серебряный чнай, что на своей шее носил, положив, греет — к огню сунув, держит; расплавился, на другую сторону перевернул, заставил закипеть. Его взяв, поднял, проглотил. Потом нож вынул, себя колол. Потом из его верхней кожи кровь хлынула; глубже внутрь колол, стукнуло: все только железо.

Потом выйдя, свое копье взял, свой лук взял. Теперь пошел. Пойдя, к этому оленьему хозяину направился. Лук в руки взяв, на землю положил. Теперь этот олень сказал: «Ну, иди ко мне, что ты, мой голос услыхав, сидишь, [тебе] сказано!» Тогда этот олень, свои рога наклонив, землю поковыряв, бросился. Наш товарищ копье подняв, колол. Когда колол, на землю повалил; убил. Его язык. Вытащив, в одну сторону повесил; его сердце взял, с другой стороны повесил, между ними прошел. Отсюда пойдя, к волка хозяину направился. [Волка хозяин]: «Ты ко мне приди» — тогда на него бросившись, подошел. Еще свое копье подняв, колол; еще его всунув, убил. Еще его язык с одной стороны повесил; его сердце, вытащив, с другой стороны повесил; еще между ними прошел. Пойдя, к двум вместе [ходящим] тиграм направился. Тогда еще [сказал]: «Ну, идите!» — один тигр бросился. Свой лук подняв, выстрелил, свалив, убил. Еще одного к себе подпустил, свое копье подняв, колол, еще одного убил. Его сердце, его язык, подняв, тут повесил; еще его сердце, его язык вынул, по другую сторону повесил; еще между ними прошел.

К покрытому сверху себя землей
[244] пошел: «Ну, иди сюда!» — тот тоже бросился. К себе подпустив, свой лук поднял, ему в рот выстрелил. Его стрела через задний проход вышла, в стоящее там дерево попал.

Теперь отсюда пошел. Пойдя, к таежному хозяину пошел. Не доходя, остановился, сел. Это таежный человек сказал: «Ынайе, ты человек храбрый, самый смелый. Я тебя боюсь. Ну, поближе подойди» — так сказал. Тогда наш товарищ к нему пошел и говорит: «Я тебе гостинец принес
[245], есть маленький» — так сказал. Тогда этот таежный человек говорит: «Ну, если так, дай мне; что такое — я не знаю, что ты мне принес». Тогда наш товарищ к нему пошел; его стошнило, вырвало: его серебряный чнай вышел, живой, ноги у него болтаются. Тогда таежный человек говорит: «Ынайе, что это такое?» Так нагнулся, когда глядел. Наш товарищ на его макушку поглядел, затылок придавил. За его лоб схватив, повалил. Свой нож вынув, в его темя [246] колол. Его сразу уложил, убил.

Вот уже назад домой пошел, в свой балаган, спустившись, зашел. Тогда его из наплыва [сделанный] чнай смеяться стал, потом: «Ынайе, храбрый человек, самый смелый» — так сказал.

Тогда наш товарищ на спину лег, табак курил, задумался. Так лежал и откуда-то звук женского плача послышался. Все ниже голос слышен, потом шум ее шагов приближается. Тогда наш товарищ, встав, сел. Эта женщина к нему зашла. Такая красивая; одежда хорошая. Эта женщина говорит: «Ты всех моих братьев убил, выбросил» — так сказала. Тогда наш товарищ говорит: «Ынайе, я твоих братьев прежде не знал, они зачем моего отца взяли? Я отца отправился искать, когда поднялся. Зачем спустились меня караулить?» — так сказал. Тогда эта женщина: «Не разговаривай, зачем говоришь!»
[247] Тогда наш товарищ говорит: «Ты зачем ко мне спустилась, я тебя возьму [248]. Я не знал тебя вовсе, зачем ко мне пришла?» — так сказал.

Тогда эта женщина: «Я уже домой пойду» — так сказала. Вот уже вышла, домой пошла. Тогда наш товарищ вышел, сзади нее пошел, к ее дому поднялся. Эта женщина сама лишь живет. Поднявшись, к ней зашел: «Ну, спустимся вместе» — так сказал. Тогда эта женщина: «Ты почему ничего не знаешь?»
[249] — так сказала. Тут сверху какой-то шум шагов приближается. Тогда женщина говорит: «Вот мой муж уже подходит. Ну же, выйдя, ступай домой!» Тогда наш товарищ говорит: «Я, выйдя, с твоим мужем буду воевать» — так сказал.

Теперь, выйдя, свое копье взял. Медведь один к нему еще ближе подошел. Свое копье подняв, колол. Вот уже, повалив, убил. Потом уже женщину взял, домой спустился. Сказано.

Тылгунд № 22
(л. 146 – 146 об.) [250]:
Сумочки мильк’а [251]

Человек один на охоту пошел. Черный рябчик один, с земли поднявшись, на дерево сел. Тогда, петлю наладив, начал ловить. Тут его рябчик, спустившись, о землю ударился, опять поднялся, и вот человек один встал. Этот человек говорит: «Ынайе, зачем ты меня петлей убить хотел?» — так сказал, там лежавшее дерево взяв, поднял, ударил. Тогда наш товарищ сказал: «Пожалей меня. Я только думал, что ты зверь, тебя поймать хотел». Тогда этот человек, опять черным рябчиком сделавшись, полетел.

Наш товарищ назад спускается, какая-то дорога хорошая, к дороге пришел. Тогда по этой дороге пошел. Тут кто-то, человек ли, половине дерева равный
[252] [показался]. [Наш товарищ], срубленное дерево неся в руках, в сторону от дороги пошел, спрятался, смотрит. Тогда [заметил, что у того человека] на поясе очень много сумочек для огнива. Тогда, подойдя, с ним поравнявшись, потихоньку спустился, ножик вынул, сумку отрезал. Опять назад в сторону отошел.

Теперь эту сумку развернул, поглядел: медвежьих когтей полно. Тогда поднялся, к себе за пазуху сунул. Так сидел. Опять этот мильк назад возвращается: «Где моя сумочка?»
[253] — так подходит. Когда, подойдя, поравнялся с ним: «Когда сюда пришел, как будто дернуло».

Вот уже мимо [шел]. Тогда [наш товарищ] еще опустился, его одну сумочку оборвал, взял. Где раньше сидел, туда пошел. Еще развернув, поглядел: эта сумочка соболиных когтей полна. Тогда опять, подняв, к себе за пазуху сунул.

Потом домой спустился. Этот нивх, когда на медведя охотился, много убивал. На соболя когда охотился, много убивал. Благодаря этому очень разбогател. В жены много женщин взял. Так сказано.

К’ер № 1
(л. 147 – 147 об.)

Старинный нивх, из Чхарво, поднялся в горы на охоту. Натроский нивх с ним пошел, вдвоем пошли. К своему балагану поднялись. Когда ночевали, его натроский нивх постоянно о женщинах только и рассказывал. Тогда его товарищ [говорит]: «Грех. Зачем только такое рассказываешь?» Потом, когда стали укладываться спать, приготовили постель, его товарищ опять про женщин говорил и смеялся — откинув голову, раскрыв рот, так смеялся. Сверху удочка его язык зацепила, порвала. Тогда никак говорить не мог, его уши тоже ничего не слышат.

Тогда его товарищ сам петли поставил. Этой осенью ровно двадцать соболей убил и домой спустился. Так говорят. Сказано.

(Далее — пояснение, записанное по-русски.) На охоте про баб говорить нельзя, пустяков тоже, сказок нельзя, про охоту предания. Вообще осторожно следует говорить, так как тур мам
[254] все передает пал нивуху [255], и он сердится и не пошлет соболя. Вообще много не надо говорить.

Керш № 2
(л. 148 – 149 об.) [256]

Нивхи из селения Ирлюн [257] пришли к нивхам Плыво, их жену, очень хорошую женщину взяли, домой увезли. Тогда плывовские нивхи отправились воевать.

Тогда все их мужчины убежали — пошли на лодках по реке, которая называется Кири. Только женщины в селении остались. Ночью плывовские нивхи вошли в село, три человека. Вместе они все дома обходили, потихоньку заходили и высмотрели, что одни женщины [там] сидят. Назад к своим товарищам, сидящим в лодках, пошли, [говорят:] «Нет [их], там одни женщины находятся; их мужчины, кажется, разбежались. Давайте их по речке Кири искать» — так сказав, пошли.

Долго шли. Сверху на лодке, длиной в пять сажен, полной [людьми], спускаются [люнские нивхи]. Тогда вверх на высокий берег забрались и шестом, которым багрят рыбу, край их лодки — а они как раз напротив спускались, доехав — зацепили. К себе потянули, лодку их перевернули. Копьями кололи и из луков стреляли, всех их перебили. Потом домой пришли. Так и жили, ровно пятьдесят лет.

Потом люнские нивхи подросли. Когда их стало много. Тогда они к плывовским нивхам воевать пришли.

Тогда только женщины и с ними один очень древний старик, севший у руля, за травой киусь
[258] поехали. Пониже их селения спустились, чтобы набрать киусь, на бывший там холм (невысокий хребет). Их мужчины про люнских нивхов услыхали — и все разбежались.

Они (люнские — Б.П.) выше горы, что находилась около реки Уали, там рядом поднялись, в траве засели, их караулили. Эти женщины[, направляясь] домой, уже к берегу подступили. Тогда эти люнские нивхи дождались, когда они с ними поравнялись; поглядели на них: все одни женщины, только у руля мужчина — очень старый седой старик. В него выстрелили, убили. Эти женщины вышли все на берег, в разные стороны скрылись, убежали.

Тогда [люнские нивхи] в их село поднялись. К дымовому отверстию [одного дома] поднялись, заглянули. Увидели через щель в нарах: солнце, это отверстие насквозь пройдя, освещает, прямо глаз нивха освещает. Этот глаз помаргивает, так и глядит. К нему в дом зашли, эту нару подняли и увидели: один нивх, у которого сломана нога. Лежит. Его убили. Итак, старика одного и того [нивха], что со сломанной ногой, убили, двоих только убили. Домой ушли.

А хорошие [здоровые — Б.П.] нивхи все попрятались, убежали: ни одного из них не убили. Только этих двоих, слабых, убили — так говорят. Плывовские и люнские из-за женщины воевали. Люнские — слабые, так говорят. Сказано.

Тылгунд № 23
(л. 150)

Айн [259] на собачьей нарте поехал. Сильный буран. Ночью пошел, заблудился. Пришел к одному дому, там остановился. Собак на дворе оставил, в дом зашел. Зажег огонь, поглядел: видит, большой мильк [260]. Испугался. Табаку покурил — и он [мильк] также курит, испугался. Боясь мильк’а, выскочил наружу. Одна из его собак зашла, залаяла — и ничего больше не стало. Выйдя, ушел. На другой день много людей пришло, человек десять. И ничего там нет. Было это очень давно.

(Далее — пояснение собирателя, записанное на полях.) Ударил в кресало и видит, кто-то на другой наре делает то же; зажег огонь — и тот делает то же. Закурил трубку — и тот тоже; взялся за саблю — сидящий напротив тоже. Бросился на переднюю нару — и тот вскочил туда же. Тогда аинец выскочил на двор и собаку свою встретил. Она зашла в дом и закричала: «Ках, ках!» Аинец же запряг собак и уехал. Через несколько дней вернулся с аинцами посмотреть, будет ли виден этот черт днем — и ничего не увидали, только нашли собаку убитую, с ранами, похожими на порезы сабли.

Тылгунд № 24
(л. 150 об.– 153 об.) [261]

Орочон с айном [познакомились], товарищами сделались. Айн к своему орочону в гости пришел. [Орочон] мяса сварил, с кишками его перемешав, покормил. Когда [айн] ел, ему противно стало, отдал назад орочону чашку. Вышел, домой пошел.

[Орочон] прожил один день, и к своему айну в гости пошел, вместе со своим сыном, каждый верхом на олене отправились к айну в гости. Жена айна вышла в амбар, [чего-то] положила в большую березовую чашку, в дом принесла. К стенке отвернулась, закуску приготовила. Мать айна, сидевшая на передней наре, то не раз подглядывала, как невестка закуску делает, то не раз на орочонов поглядывала. Свои глаза отведя, подала. Орочон своему сыну говорит: «Выйди, к нашим оленям иди, верхом на олене домой отправляйся. На эту айнскую бабу посмотри
[262]; вчера мы [его] кишками накормили, из-за этого рассердился. Разной дряни понамешала, своей крови примешала [263], нас этим хочет накормить; иди домой». Айн не понимал; только орочон речь айна понимал. Его сын пошел к оленю и вскачь отправился домой.

«Что такое? Куда ушел твой сын?» — спросил его айн. — «Ничего, ненадолго пошел к своим оленям [посмотреть], нет ли чего им от собак, не мешает ли им кто-нибудь; подумав, пошел на них посмотреть. Нет, мой сын своего оленя напугал, [тот] домой ушел. Я ненадолго к сыну схожу, погляжу». Вот уже орочон спустился, идет сзади сына, оба быстро домой пошли.

Этой ночью, когда спали, в полночь было полнолуние. И тогда раздался какой-то шум, на дворе скрипит снег, вокруг их дома скрипит. Подумали. Что их олени к ним пришли. Тихонько прислушиваются, что послышится: «Ай нет, это шум от [шагов] человека». Разбудил своего взрослого сына, спавшего: «Сынок, что это такое? Те айны, которых [мы] кишками накормили, на это рассердились, однако. Хотя бы тебе как-нибудь убежать, спасайся!» — громко закричал. Рядом его жена лежала и самый младший мальчик — маленький ребенок, который только начал ходить, с матерью спал. Рядом с ним, с краю, спала девочка, немного постарше.

Взрослый сын сразу же одежду надел и вверх прыгнул — в отверстие дома, закрытое привязанным парусом. Прыгнул — и зацепился к тому месту, где было завязано. Ударил рукой и оборвал. Прыгнул через головы этих айнов, отправился — и нет его
[264]. Лег, спрятался и на них смотрит. Айны к его родителям зашли. [Послышался] плач его родителей. Много голосов, а потом не слышно крика. Айны вышли, все они отправились домой.

[Юноша] сидел там, пока не рассвело, пока себя не стало видно. Тогда в дом зашел, чтобы на родителей посмотреть. Все мертвые. Валяются в разных местах, только маленький мальчик, остававшийся дома, — только он живой
[265]. И отца, и мать, и сестру — всех убили, валяются. Устроил похороны родных. Много оленей — всех их поймал привел, всех убил; только четырех оленей-самцов, на которых хорошо ездить, живыми оставил, а также пять олених живыми оставил, а всех остальных, много их, убил.

Теперь своего младшего брата поднял; держа на руках, посадил верхом на оленя. В Натро, вверх по реке, сюда к орочонам пришел. Вместе с ними жил. Своего младшего брата вырастил, тот уже взрослым стал.

Теперь вместе с младшим братом, каждый верхом на олене, а на оленей-самок по две котомки навесили и привязали оленей друг к другу. С подошвы голой горы [около Набиль — Б.О.] поднялись по хребту. И к той самой реке из-за костей родителей
[266] пришли воевать. По тропе вдоль реки спустились.

Там много айнов, но все они ушли к заливу, там собрались
[267]. [Орочоны] вместе громко закричали своих оленей бьют [268], кричат. Сверху за ними хватающий ветер [269] стремится, женский ветер [270] за ними стремится. К айнам, на удочку ловящим, приехали. Саблями всех их порубили, убили. Отсюда в селение пошли; тех, которые дома находились, — всех их убили. В одном доме старуху одну живой оставили. Еще в одном доме одного лишь маленького ребенка живым оставили. Остальных молодых людей всех убили.

Таким образом, в старину айцы с орочонами воевали. Таков тылгурш. Так сказано.

Тылгунд № 25
(л. 154 – 154 об.) [271]

Орочон по имени Ольм в пустом доме один жил. Когда он спал, на крыше дома что-то зашелестело, потом еще зашелестело. Два раза шум был слышен. Тогда он вышел поглядеть и увидел: толстый, страшный, совсем безобразный, с большой страшной головой — такого кинрш’а увидел. Убежал в дом. Собрал свои вещи [лук, стрелы — Б.О.] и, выйдя, к своим товарищам пошел.

Прошло три дня. Охотиться на медведя пошел. Заночевал под стволом толстого дерева с густыми ветками, так сидел. Вой малых тигров раздался. Тигров испугался, задрожал; сидеть на может. Потом все ближе и ближе слышен. Тогда на дерево, вскарабкавшись, поднялся. Под это дерево много пришло. Тогда, вынув свой ножик из ножен, вену на своей руке резанул — кровь сильно потекла, под ним капает. К его крови подошли, сели. Из-за этого подрались, поубивали все друг друга.

Только одного ушедшего видно вдали, величиной с собаку. У него из-под левой мышки [тигр] упал; еще пошел — опять [тигр] выпал. Потом, как раньше, много [их] стало. Вдали видно, как идут.

Сошел [с дерева], стал домой спускаться. Спустившись, заночевал. Опять послышалось много голосов. Тогда много еловых веток приготовил. На очаг положил, зажег. Этот огонь поднялся, стоявшая там пихта, очень густая, загорелась. Обухом своего топора там ударил, громко крикнул, потом замолчал. Так сидел. Вот этих тигров все дальше и дальше [шум] слышен. В эту же ночь прямо домой спустился. Такой рассказ был сказан.

Тылгунд № 26
(л. 155 – 155 об.) [272]

Один нивх отправился петли поставить. В своем всегдашнем балагане посидев, вышел, бога соболей покормил. Зашел [снова], своему очагу жертву принес; потом эту ночь поспал. На другой день встал, сделал для себя ковшик из ольхи. Когда сделал, сзади себя какой-то шум услышал. Назад поглядел: из пня того дерева (из которого [он ковшик] сделал) вышла птица, похожая на ребенка. Затем назад в балаган зашел, дров нарубил.

Вот уже вечер наступил; так и сидел. Там, куда солнце уходит, совсем стемнело. Тут к дереву с густой листвой, стоявшему рядом с ним, что-то, подойдя, село — что-то [из летающих животных] очень тяжелое село
[273]. Задумался. С верхушки этого дерева «вву-вву» — такой звук послышался. Тогда узнал [что это] в ружье пороху насыпал. Пуля заложил, пистон положил. У своего огня, прицелившись, сидит.

Тут его огонь снизу надулся, поднялся и, треснув, распался [посыпались головешки и палки]. Тогда кто-то толстый, страшный, безобразный — кинрш ли [показался]. Выстрелил в него, шум от выстрела раздался. Этот кинрш присел и в землю вошел. Из земли снизу [этот кинрш] стал ругаться: «Дрянь, я хотел убить тебя и съесть. Напрасно ты меня убил» — так сказал. Вот уже умер.

Наш товарищ на другой день рано утром домой спустился. Петель вовсе не ставил, так спустился. Такой тылгурш сказывают.


Тылгунд № 27
(л. 156 – 156 об.) [274]:
Об охоте на медведя [275]

Два человека, с собакой, имея злобу друг на друга, отправились на охоту. В деревню спустились, чтобы наловить рыбы. Поехали на лодке, кололи [крючком], убивали. Притащили, почистили; подняв, вялили. Опять ушли рыбачить, притаскивали оттуда и чистили. «Повесь на жердь», — вешали. Строганину сделали из убитой форели.

Два человека отправились вниз по реке охотиться на медведя. Я увмдел медведя, выстрелил из ружья. На лодку погрузили, доставили. Много людей ели, все сообща ели. Закончили; собаку убили, двух собак убили
[276]. Сварили, их мясо поели, их кожу сушили — сделав раму для сушки кожи [277], сушили. Их кожу обменяли, два топора получили.

Три человека охотиться на медведя поли. Выше по реке заночевали. Собака взяла; из лука стреляли. На меня бросился — [я] копьем колол. Втроем сообща убили. На лодку погрузили. «Оет!» — кричали
[278]. Принесли, в амбар положили. [Из амбара продукты] вытащили, чтобы приготовить угощение, [ведь] завтра — медвежий праздник [279] [угощение] в амбар на медвежьи головы [280] отнес.

Котел взял, медвежий праздник сделал (наршк муинд). Много людей <...> каждый около себя мясо положил. Разделили, поели. Ножиком разрезали, покушали. Другой человек попросил нау
[281], [мясо] завернул, [чтобы так отнести] домой к своим товарищам, чтобы и они поели.

Вот уже закончили; жители деревни собаку убили
[282].

Тылгунд № 28
(л. 157) [283]:
Мильк у берега [284]


Три человека на дощатой лодке, [двигаясь] к селению, уперлись в прибрежную мель. Оттуда навстречу вышел мильк. Собаки, увидав мильк’а, залаяли; горного мильк’а или какого-то другого мильк’а испугались.

Костер разложили. Мильк голос подал — похожий на человеческий голос. Поспали, встали. Испуг не убавился нисколько. Собаки на него лают.

[Нивх], взяв в руку копье, выжидает удобного момента для удара, так стоит. «Мильк теперь меня оставил», [— подумал]. Собаки лаять перестали.

Человек в селение пошел, рассказывает, что мильк’а видел. О том, что мильк’а видел. Своим товарищам рассказал. Как достиг берега, с тех пор не спал. В селение пришел, там был.

Тылгунд № 29
(л. 157 об.) [285]:
Орочи и айны [286]

Два человека вместе со своим ребенком пришли. Зашли, сидят. Айны мось сделали, орочей покормили. Мось много сделали <...> в корыто положили, поставили. Ребенок [куда-то] скрылся, вышел на двор к оленям, поглядел.

«Меня ожидая, [здесь] оставайся, я к тебе выйду». Вышел, сел на оленя и вместе со своим ребенком отправился домой.

Пожили. Пришли айны, много людей. Обошли дом, караулили, сидели. Один олень побежал; ушел. Вот [айны] зашли, ножом кололи, женщину закололи, убили, маленького ребенка убили. [Всего] четырех человек убили, лишь один маленький ребенок остался [в живых].

Вчера ночью трое ушли. К своему младшему брату, догонял, понес
[287], своих товарищей искать. К своим товарищам пошел. Закончено.

Тылгунд № 35
(л. 158 – 159 об.) [288]:
Тигр, застрявший в развилине [289]

У отца трое <...> выросло. [Он] и зятья — четверо человек в лес поднялись, балаган сделали.

Пять человек к балагану поднялись. Там жили. Сыну [одного из них] ругаться нравится, из балагана ушел и сидит. Сидел, и тут большой тигр пришел, у двери остановился, загородил. Их отец большому тигру сказал: «Выпусти нас, в другое место иди, мы домой пойдем; любящий ругаться пускай остается, а мы сами домой пойдем». Большой тигр в другое место отошел. Их отец и три человека домой отправляются, вот уже вышли.

Большой тигр пришел, загородил; один [человек] только остался. Отец и трое взрослых [ушли], ребенок только внутри балагана сидит. Большому тигру человек [говорит]: «Погоди, я сам по себе ругающийся, я действительно ругаться умею, ничего не боюсь. [У меня] копья нет, только руки и один топорик». Засучил рукава рубахи, заправил рубаху в штаны. «Ну, в балагане посидев, теперь я выйду» Через входное отверстие выпрыгнул, над тигром наружу прошел. Большой тигр укусить хотел, но промахнулся.

[Человек] к дереву подбежал, влез на него; ниже на дереве была развилина. Большой тигр говорит: «Иду». Прыгнул, но не [достал человека], в развилину головой попал, зацепился; вот уже умирает.

Большому тигру человек сказал: «Ну, я могу спуститься, [чтобы помочь тебе]; если ты меня укусишь, я тебя убью». Вот человек спустился; топор взяв, [ветку] отрубил, голову [высвободил, тигр] упал. Большой тигр живым пошел.

Встреча с пал мильк’ом
(л. 159) [290]

Два человека вместе пошли. Пал мильк напугал нас, побежали [от него], совсем помираем. «Давайте драться! Хорошенько посмотри [291], вот побью». Вот уже бил, по руке бил, по голове бил.

«Ты жалкий, худой, языком только [можешь]
[292], ты ничего не стоишь, ты на язык храбрый, а телом бессильный [293], худой; один язык, а тела нет. Ножиком тебя поколю, посмотри, зачем убегаешь? Жалкий трус, имеющий [одни] кости! Рыбу не ешь!»

Охота на нерпу
(л. 159 – 161 об.) [294]

Собрались охотиться на нерпу с лодки, крюк [взяли].

«Острогу
[295] держи, весло положи в лодку; уключина [296] сломалась, другую уключину сделай; сидение в лодку положи. Части остроги покрепче свяжи; ослабли завязки, и передняя часть остроги соскочила, болтается, может сломаться».

Вчетвером — один рулевой и трое на веслах — отправились охотиться на нерпу. Увидели кромку льда. «Вон зверь, наверное», — о звере подумал. Попытались к нему подойти, по расщелине между льдинами поплыли. «Смотрите, чтобы он нас не заметил, осторожно, тихонько подберемся. За хорошее место берись, острогу поднимай, — своему товарищу [сказал]. — К нему двигаюсь, приподнявшись, уверенно за лед хватайтесь». На своих товарищей посмотрел.

Их зверь уже приподнимается; то спрячется, то приподнимется и опять спрячется. Вот на мгновение не видать его, пока он скрылся. «Сейчас нацелимся, чтобы колоть [его]». Встав, хорошенько огляделся; оглядевшись, уже и побежал, уколол, точно в него попал. Вот уже [зверь], пойдя, опустился, упал. [Охотник] тянет, упираясь, присел, упирается. Его товарищ колотушку для добывания нерпы
[297] и ремни [298] взял, понес; гарпун [299] взял. Понес.

Обошел, свою лодку подогнал. «Оттуда подойдите!» — [лодку] привел, к своему товарищу зверя доставил. Выйдя вперед, [тот] своим гарпуном колол, колотушкой убил. Привязали; подняли; приступили к освежеванию.

«Заточи свой нож, давай я буду разделывать нерпу; мой нож плохой, а этот большой нож — хороший нож». — «Давай я обработаю нерпу». — «Устал, ты делай». — «Я один, я сам обработаю, вытащи кишки». Вот уже кончили разделывать, положили в лодку, складывают.

Один [человек] ремень от остроги держит
[300], и один — рукоятку остроги держит. Вот спустились, уже гребут. Рулевой, опустившись, рулит. Гребут; опустившись, гребут. Охотник на нерпу [301], опустившись, сел на нос лодки.

Еще охотились. Один молодой сивуч
[302], [высунувшись] из воды, подошел, вышел наружу. [Охотник] спустил [гарпун] и прицелился, подтащил [гарпун] и уколол [зверя]. Подтащил, ударил [колотушкой]. В лодку подняли, погрузили.

Тем временем лед уже побольше зашевелился
[303]. «Отсюда подальше вглубь отъедем». Маленький [зверь] [304] один вышел; туда повел острогу — промазал. Опять вышел — снова повел острогу, верхнюю часть стряхнул, не заметил [305]. Никак не удается: [нерпа] все ныряет. Поэтому один раз промахнулся, а теперь [зверь] уходит.

Лед зашевелился, ходит туда-сюда; опасаются, что вот-вот о лед ударятся. «поедемте, как бы ветер не подул». Потихоньку двинулись. «Осторожно гребем».

Пасмурно; темнеет. Солнце низкое; солнца не видно. Солнце [уже] низко сидит, а нам еще далеко [ехать]. Все темнее и темнее. Когда стемнеет и луна до половины покажется, нас осветит и отправимся.

Вот уже домой [прибыли]. Вышли на песок, [убитых] зверей вынули, лодку вытащили, оставили. Один [человек] маленького зверя
[306] потащил к себе домой, а двое взяли молодого сивуча, потащили. Двое остались нерпу караулить.

С молодым сивучем вернулся, в амбар отнес, положил, оставил; маленького зверя [ларгу] — поволок, в амбар принес, положил. «Выходите. Сестры, нерпу едите! Сивуча одного убили, молодого сивуча одного убили, ларгу одного убили. Вот и все. Еще искали — не нашли. Только троих [зверей] видели — всех убили. До края стоячего льда дошли, [еще] искали, но не нашли. Только троих видели. Вот и все».

Сказка-тылгунд I
(л. 162 – 165) [307]

Первый [308] человек одиноко жил. Тятьки нет, мамы нет, братьев нет — так живет. Вот уже снег падает. Поздно вечером дров нарубил, занес к себе в дом. Вечером в своем доме сидит, огонь разводит.

На дворе шум раздался. Вышел посмотреть: три человека, с лыжами, на них надетыми, пришли. Свои лыжи топорами порубили, [ремни] оборвали. [Он] повел их в дом, накормил. «Теперь вместе будем жить, вместе будем рыбу ловить, вместе будем на соболя охотиться. Вместе жить будем» [— так им сказал]. А эти люди: «Хорошо» — так сказали.

На другой день встали, пошли рыбу ловить. [Одному из пришедших сказали:] «Ты один останешься. Сиди, дров наруби, воды натаскай. Мы поздно придем». Вот уже три человека вместе пошли. Этот человек [оставшийся] ремень взял, повесил его на спину; шапку, взяв, надел. Курительную трубку взял, табаку покурил.

Тут из угла сломанная ложка вышла [и говорит ему]: «Ну, давай поборемся!» Этот человек говорит: «Тебе же нельзя, ты — ложка, как тебе бороться?» А эта ложка: «Все-таки поборемся! Ну, ты хочешь бороться? Давай бороться!» Вот уже поборолись. Человек слабее оказался, а ложка сильнее оказалась: повалила человека, связала его же ремнями, под порог положила. Сев на него, насрала. Потом от него в свой угол вошла.

Вот уже его товарищи пришли [и говорят]: «Наш товарищ дрова натаскать пошел, еще не пришел. Когда со двора его товарищи заходили, [его] потоптали: «Больно! Зачем топчете?» Все его товарищи зашли, огонь развели. Увидели своего товарища в говне, моче. Помыли его.

На другой день опять один сидит, а остальные ушли. Опять ремень взял, повесил. Курительную трубку взял, табак курит. Опять сломанная ложка вышла [и говорит]: «Ну, давай бороться!» — «Нельзя, ты же ложка, как тебе бороться». А эта ложка: «Хоть и так, а давай бороться! Поборемся только с тобой, давай бороться!» Поборолись, и этому человеку снова худо: ложка связала его ремнями; сев на него, насрала, потом под порог положила и в свой угол зашла. Вот уже его товарищи пришли: «Наш товарищ еще не пришел?» Вот уже заговорили, зашли, затопали; развели огонь и увидели своего товарища. Опять <...> все же воды нагрели, помыли его.

На другой день один человек остался, а все его товарищи ушли. Снова взял в руку ремень, потом взял курительную трубку и табаку, чтобы покурить. Эта ложка вышла [и говорит]: «Ну, давай бороться!» Этот человек сказал: «Тебе нельзя, ну, куда тебе бороться?» А эта ложка: «Хотя бы и так. Давай бороться!» Вот поборолись. Этому человеку худо: его ремнями связала, [на него] насрав, под порог положила. Сор сметя, принесла, покрыла. Потом в свой угол спряталась. Вот уже его товарищи пришли. «Наш товарищ еще не пришел?» — так сказали. Зашли: через него переступив, прошли. Огонь развели, увидели своего товарища связанным, замаранным говном и мусором, отвязали его.

На другой день остался хозяин дома, а его товарищи ушли. Их товарищ, держа ножик в руке, сидит. Потом эта ложка выходит [и говорит]: «Ну, давай бороться». Вот уже поборолись: [он] ножиком придавил, и эта ложка сломалась, на пол упала. Этот человек поискал. Но нет ее. Вышел на двор и увидел: течет кровь. Этот человек по следу пошел.

Шел-шел, и [увидел] отдельно стоящий дом. Зашел в этот дом. Там находилась старуха, у которой была сломана спина, сидит больная. Вот уже этот человек вышел, еще дальше пошел.

Увидев дом, зашел в него. Там находилась молодая женщина. Этот человек говорит: «Ну, я пришел, чтобы забрать тебя». А эта женщина говорит: «Ты зачем моей матери спину сломал? Из-за этого я не пойду с тобой». А этот человек: «Все-таки я тебя возьму и пойду». Тогда эта женщина бросила в него иголки [и сказала]: «Эти иголки, в него врастя, убейте!» Много иголок в него влезло. Этот человек говорит: «Ну-ка, к своему хозяину вернитесь!» — так сказал и в ее сторону подул. Эти иголки к своему хозяину вернулись, влезли, кололи. [Эта женщина] пыталась выдернуть, но не смогла. «Ну, из меня выдерни иголки, тогда я к тебе пойду» — так сказала. Этот человек зашел, вынул. Отошел, присев [говорит]: «Ну-ка, пойдешь ли вместе?» — «Нет», — так женщина сказала. «Птичка!» [позвала]. «Эта птица, пойди к нему, убей! На этого человека, приблизившись, яйцами полей!
[309]» Этот человек говорит: «К своему хозяину вернись!» — одну [птицу] снял и на эту женщину бросил. К ней устремились, яйцами полили. «Ну, мне что умереть, что за тебя замуж идти — все равно. Помоги очиститься и бери меня с собой, ступай». Этот человек все очистил. Взяв [эту женщину], к себе домой понес.

Все его товарищи состарились, все умерли. Он один со своей женой жили.

Тылгунд II
(л. 166 – 166 об.) [310]

У одного человека была жена и ребенок, мальчик. Отец отправился в гости [в другую деревню], потом вернулся. Ребенок вышел наружу, играл на дворе, потом заплакал. Отец вышел посмотреть [и видит]: рядом ворона летает. К своему сыну подошел и видит, что у него вылез один глаз, и эта ворона, снимая, кушает. Отец, посмотрев: «Не смей!» — и обратно глаз своего мальчика посадил; криво посадил. В дом зашел.

Снова отправился охотиться на нерпу. Походил по берегу и увидел мильк’а с глубокой шерстью, тол мильк’а — морского мильк’а. Этот мильк ему говорит: «Это я глаз твоего сына вынул. С тобой воевать хочу! Ты сколько раз помрешь? Я 3 раза помру, а ты сколько раз помрешь?» — «Я 4 раза помру». Этот мильк [говорит]: «Ну, ты 4 раза помрешь, а я 3 раза помру. Давай сражаться! Если ты сильнее, убьешь меня» — «Ладно», этот человек сказал.

У этого мильк’а сабля уа в руке, и у этого человека сабля уа в руке. Вот уже сражаются. Этот мильк спереди пополам разрублен, вот уже помер. Этот человек посмотрел: вот уже снова ожил. Опять сражались, и этот человек пополам разрублен. Этот мильк посмотрел: вот уже снова человек ожил. Опять этот мильк умер и опять ожил. Воевали, и этот человек <...>
[311] Опять воевали, и этот мильк помер. Этот человек посмотрел: опять мильк ожил. Снова сражались, и этот человек опять умер. Этот мильк поглядел и видит, что человек снова ожил.

Снова сражались, и этот мильк умер. Этот человек дождался, оживет ли, но нет: этот мильк первым совсем уже помер. Этот человек сильнее, он этого мильк’а убил. Этот человек к себе домой пошел.

Тылгунд VIII
(л. 167 – 167 об.) [312]

Была одна деревня. [Там жил] один человек с собачьей головой, очень храбрый, ничего не боялся. Одного из своих товарищей, когда тот разбогател, убил, а его вещи забрал. Так жил.

В их деревне жил один старик. Этот старик взял серебряный шар и к морю отправился. Поднялся на вершину утеса и к морю обратился: «Собачьеголового убей! Я своим серебряным шаром заплачу» — так сказал. Потом свой серебряный шар кинул в море.

И вот из деревни собачьеголовый пришел на лодке, копье около себя положил, одеждой накрылся. Так его лодка сама идет: и не гребет, и рулем не управляет. Его лодка сама собой к этому мысу подошла.

Из этого мыса тол мильк — водный мильк выходит к нему. Стукнув по его лодке, проломил ее. Собачьеголовый выпал из лодки и умер. Водный мильк, убив его, выбросил.

Тогда этот старик к себе домой отправился. «Собачьеголовый уже умер — так говорит. — Товарищам скажите, что мы не убиваем друг друга. Впредь только из-за мильк’а будем умирать».

Тылгунд
(л. 167 – 171 об.)

Был один город. Его хозяин имел две жены; у старшей был мальчик и у младшей жены был мальчик. Сын младшей жены — младше, сын старшей жены — старше. Так живут.

Их отец письмо <...> почитав [говорит]: «Я завтра умру. Вот мое письмо — так их отец сказал. — После того, как я помру, пусть младший [сын] на мое место заступит. Старший [сын] игры в карты тогда не знал, игры на деньги не знал: этот пусть на мое место заступит — так сказал. — И потом я умру», — так сказал.

Когда он умер, начальники к нему пришли, собрались. «Ну, какой из сыновей заступит место отца?» — так эти начальники говорят. Тогда старшая женщина говорит: «Я со своим сыном на место отца заступим. Когда я своего младшего сына убью, тогда со своим сыном на место отца поступлю» — так сказала. Тогда ее младшая сестра
[313] [говорит]: «Ну, если хочешь, ты убьешь моего сына» [И распорядилась:] «Из этого города такого же мальчика — лицом, ростом похожего на моего сына — возьмите, доставьте. Его убейте. А моего сына пошлю, пусть убьет птицу, поест. Пусть своими глазами смотрит, а не убьете, я своего сына отправлю», — так сказала.

Потом изображение птицы, всевозможные чнай — изображения сделала и к одежде своего сына приклеила. Половину 10-ти рублей серебром засунула ему в карман и половину 10-ти рублей золотом засунула ему в карман. Потом со своим сыном вышла; отправила своего сына и назад зашла.

Ее сын ехал-ехал и увидел один дом. Зашел туда; там находился один старик. Этот старик взял его. Занес в дом, покормил. Потом карты вытащил, подал. Этот мальчик всю игру понял. За себя подал, потом опять денег достал, отдал. Опять играл, все понимал. Этот старик принял этого мальчика, сделал своим ребенком.

Как-то со двора зашел один человек на этого мальчика посмотрел: «Ну, старик, где ты этого мальчика взял?» — старика спросил. Старик ответил: «Это мой сын» — так сказал. Тогда этот человек вышел, а потом вернулся, зашел [и говорит]: «Ну, старик, дай мне этого мальчика в работники. У меня есть 8 коровьих пастухов и еще 8 лошадиных пастухов. Нет у меня старшего лошадиного пастуха; возьму этого мальчика старшим, так сделаю» — так старику сказал. Тогда тот: «Ладно, бери» — так старик сказал. Вот уже взял, поднялся; его старшим сделал. По-прежнему жили.

Ставший старшим сказал: «Ну, у нас пасутся большие коровы всякого рода. Вот такую корову надо убить и в землю закопать. А внизу положим одного из своих работников. Опустим, посадим внутри, а потом отправимся к своему хозяину и скажем: «Наша корова потерялась» — так скажем. А потом поднимем его с собой, пусть посмотрит: покажем ему только одну ногу. Пусть он пойдет и поддержит. Снизу товарищ потянет — и в землю затащит. «Земляной мильк — мив мильк — взял», — так скажем.

Пошли, эту корову взяли, повели; убили, землю выкопали. Корову и одного человека спустили. Положили; только одну [коровью] ногу наружу показали. К своему хозяину спустились, сказали. Тогда их хозяин [говорит]: «Ну, вместе поднимемся, поищем» — так сказал. Вот уже вместе поднялись, ищут. Тогда наш товарищ посмотрел [и говорит]: «Ну, иди, подержи, вот она» — так своему хозяину сказал. Их хозяин подошел, ухватился; а снизу их товарищ к себе потянул, утащил. Тогда их товарищ говорит: «Видите, мив мильк — земляной мильк забрел, одну ногу нарочно показывал» — так сказал.

Их хозяин домой спустился. Вот уже они покопали, вытащили, к себе домой принесли, порезали, сварили. Потом ночью их хозяин к ним поднялся, отворил, зашел. Их повар [мясо] ножиком колол. Их хозяин назад вышел [, сказал]: «Завтра вам покажу, как красть!» — и домой спустился. Тогда [один,] бывший прежде, сказал: «Ну, бродяжить пойдем. У нас есть две летающие лошади, на них бродяжить отправимся» — так сказал. «Ладно» — так ответили.

На другой день пастух лошадей поймал. Привел. Поехали верхом. Ехали и увидели один дом. В этом доме один человек жил. Зашли, заночевали. Тогда хозяин дома говорит: «Ну, я три рубахи надену и буду спать. Если надетую снизу снимите, возьмите [ее], тогда завтра одному 10 серебряных монет дам и [еще] одному 10 золотых монет дам, так сделаю». Потом три рубахи надел, заснул. Этой ночью тот из них, который сын начальника, подошел, его рубахи снял и снизу надетую взял, а вверху надетые опять надел. [Хозяин дома], встав на другой день, на свои рубахи посмотрел: одной уже нет. Вот уже 10 серебряных монет одному дал и 10 золотых монет другому дал.

Эти [люди] поехали. Потом увидели: качается с неба нё-амбар. Тогда сын начальника говорит: «Ну, нам ведь некуда идти, поднимемся в этот амбар. В этом амбаре есть ребенок небесного человека. Если ты сильнее, то, поднявшись, возьми; а если я сильнее, то, поднявшись, возьму. Так будет: если ты слабее (хуже), здесь и помрешь, а если я слабее (хуже), здесь я помру» — так сказал. Этот амбар раскачивается [вверх-вниз:] то, поднявшись, совсем маленьким [сделается], то, опустится до вершины дерева. Когда уже амбар до этой высоты спустился, его товарищ на него прыгнул, не достал; упал. Ударился, умер.

Его товарищ, поднявшись, зашел. Там жившую женщину взял — дочь небесного человека своей женой сделал. Этот [человек] живой, а его товарищ упал на кости умерших людей и умер. Под этим амбаром — кости умерших людей, совсем как камень. Этой женщиной завладеть хотели, приходили, но померли. Кости этих людей — все равно, что камень. И небесный человек, и морской человек, и горный человек — все они приходили, и все умерли. Так сказано. Хотели этой женщиной завладеть, но пропали даром; взять эту женщину приходили, но умерли, и их кости, что под этим амбаром, в камень превратились.

Тылгунд
(л. 172 – 173 об.) [314]:
Орочоны и айны

К орочону аин пришел. Медведя убили, и аин приехал. Аин пришел на медведя посмотреть. Орочоны айна кишками покормили. Айны рассердились.

Через два года орочоны к айну в гости поехали. Орочоны верхом на двух оленях в гости к айну поехали. Айн люс сделал. На мальчика-орочонка собак напустили, мальчик к оленям вышел, его отец за своим сыном вышел. Выбежал и верхом на олене со своими детьми домой уехал. В парусном доме живут.

Года три прожили. Айны на десяти нартах поехали. [Орочоны] во дворе, вокруг своего парусного дома сидят; один [из них] — стрелу держит, еще у одного  — копье, и три человека саблю держат. Отец[-орочон] своему сыну говорит: «Уходи! Ты — веселый, живи, уходи; а я старик, чего мне? Пусть умру. Много айнов приехало, ни за что хотят нас убить». Сын вскочил, поднялся, вышел через отверстие трубы; вот уже побежал. Айны: «Вон олень!» — и побежали. Подумали о мальчике, что это олень. Подъехали; вот уже всех, кроме него, — все его отцов убили. В живых только один мальчик и одна женщина — только двое остались, а всех остальных убили. Вот уже айны все домой поехали.

Этот мальчик пришел домой: только его младший брат и мать — двое только остались в живых. Взял свою мать и поехал в Натро; своего мальчика растил. Эти ребята большими стали.

Своих сородичей собрали и верхом на 40 оленях к айнам приехали. Айны в устье рыбу ловят. Один из айнов говорит: «Посмотрите, вон стадо оленей подходит». Его товарищи встали. Орочоны, только с саблями, подошли к айнам и убили айнов. [От удара саблей в] голову померли; только саблями всех айнов орочоны поубивали.

Орочоны домой поехали в Натро к своим товарищам, сообщили им, что всех [айнов] убили. Вот как, убили! Хорошо, айнов [убили]: все померли.

Тылгунд ХII
(л. 174) [315]

Три человека отправились на охоту. Из дрели паруса петли поставили. Соболь залез петли посмотреть — оборвал. Этот человек спустился, соболя взял.

Один из троих дома остался, а двое пошли ночью человека караулить. [Он] на обшитых лыжах спустился, соболя взял. У него медвежья голова, а тело человечье. Стрелял[и], убил[и]. Наутро домой, к своему товарищу отправляются. Побежали от него домой.

Их товарищ спал. Встав, пошел к убитому человеку. Нарту сделал; положил, привязал, повез.

В горную деревню зашел. В дом, который там был, зашел. По одну сторону нар — один человек, по другую сторону — тоже один человек и на средних нарах — одна женщина. Всего 3 человека; у двух человек медвежья голова, а у женщины — человечья голова. Зашел и спрашивает: «Чей товарищ? Чей человек убитый?» — «Это наш младший брат убитый» — сказала эта женщина. Покормила, голову [ему] почесала. А те вышли и за убившими погнались, ищут их.

Наш товарищ, убив эту женщину, вышел, к амбару поехал, чтобы соболя покрасть. Бродяжил, этого человека встретил. Наш товарищ, подойдя, [говорит]: «Убивать будем друг друга или товарищами будем?» Наш товарищ выстрелил, одного убил. [Еще] один человек, подойдя, дубинкой бьет. Потом [и его] убил. Наш товарищ сильнее, весь в крови. Домой спустился; свою нарту на полпути оставил.

Придя домой, новость сообщил. «Обманываешь, — сказали. — Убить надо». Его отец говорит: «Поднимемся, посмотрим — тогда убейте». Пятеро человек поднялись. Мильк’а и убитых людей взяли, спустились. Наш товарищ живой, не убит.

Тылгунд ХIV
(л. 175 – 176) [316]

Мужик со своей женой на гору за ягодами поднялись, ягод набрали, спустились. Товарищей, с которыми поднялись, поторапливает. «Здесь заночуем, завтра ягоды [еще] соберем. Так хочу». Поднялись [опять] в гору, огонь развели. Вечером ягоды собирали, ели. Легли спать на земле.

Постель и земля посредине туда-сюда ходят. Муж встал, взял копье; свою жену по следу ищет, не видит. Постель взял, отбросил. Ищет, но нет. Его жена, лежа, к постели прилипла; «ыйк!» — закричала. Двинулся, свою жену за руку держит, тянет, но не может оторвать. С силою потащил. Посмотрел: [у жены] посредине подмышки — дырка. Мильк вынул [ее] сердце, держит; съел, убил. Эта женщина умерла.

Ее муж побежал, ночью домой спустился. Когда спускался, крик умершей слышал, от нее женский крик спустился, [это] слышал. Побежал, домой спустился. Собачьего лая не слышно. Вот уже рассвело. В деревне рассказал. Как только люди наутро поднялись, товарищей собрал, много всякой еды взял, в гору поднялся. [Там] только мертвый человек лежит, и ничего нет. Своего мертвого человека понесли; спустились, сожгли
[317]. Потом караулили. Сидели. Исчезло.

Тылгунд ХV
(л. 176 об. – 177 об.) [318]

В одном городе очень богатый купец был. Жили-поживали [и однажды] со двора один человек зашел. Этот человек в одежду из рыбьей кожи одет, на нем рукавицы из рыбьей кожи надеты и шапка из рыбьей кожи, и обувь из рыбьей кожи. Такой человек к этому купцу зашел, водки взять хочет. «Ну, дай мне попробовать» — так этот человек купцу сказал. [Купец] чарку водки налил, подал. «Вкуса пока не понял». Еще одну бутылку взял, попробовал — опять вкуса не прознал. Тогда купец говорит: «Ну, ты к самой бочке, подойдя, попробуй». Этот человек вот уже к самой бочке подошел, попробовал, всю выпил. «Вот теперь уже вкус знаю. Ну, твой товар весь возьму, одним лишь соболем твой дом наполню. Твой товар весь возьму» — так этот человек своему купцу сказал. «Ну, тогда, если ты берешь, то все возьми» — так этот купец сказал. Вот уже этот человек все взял, весь товар вытащил; одного соболя натаскал, весь дом [им] наполнил. И купец уже говорит: «Уходи уж» — так сказал. Этот человек вышел, ушел.

Купец, выйдя, посмотрел. Потом к себе домой зашел. Посмотрел: в его доме теперь только говно и только трава, а его соболей совсем нет, одно лишь говно и трава. Опять вышел, на того человека бросился посмотреть: уже уехал, нет его.

Вот уже их хозяин новость услышал, узнал. Придя, посмотрел: одно лишь говно и трава. Тогда уже захотел убить своего купца, к столбу его ладони прибил. Тут этот человек к нам пришел. Тогда купец говорит: «Вот он — человек, взявший мой товар, вот он» — так сказал.

Тогда их начальник: «Ступайте, поймайте этого человека» — так сказал. Вот к нему подошли, хотят его схватить. Тут этот человек их фамилию назвал — и всех убил; а ладонь своего купца, прибитую гвоздями, освободил. Потом в дом [купца] зашел, посмотрел: теперь там только соболь! Этого купца себе в работники взял, в его дом к себе взял. Так живут.

Тыгунд ХVI
(л. 178 – 179) [319]

Маньчжурский город один был.

Из этой деревни один человек за дровами поехал; дров нарубил. Потом из деревни пуи мильк — летающий мильк пришел. Этот мильк ребенка в мешок положив, с собою тащит. Этот человек к нему подошел, палкой поколол: тут его палка вся кровью окрасилась. Потом домой пришел, рассказал.

Их начальника дочка потерялась. Этот человек и сказал: «Торопливый мильк летал, ко мне пришел; я палкой поколол» <...> «Потом к нему пошел, посмотрел: кровь течет. И тогда по его следу поехал: [он] в отверстие в земле залез, спустился». Тогда [начальник сказал]: «Люди, кто пойдет? Если кто спустится и приведет с собой [дочь], то отдам [ее]. Ну, кто возьмет?» — так сказал.

Вот уже какой-то человек: «Я спущусь» — так сказал. Его веревкой обвязали и спустили в дыру. Пониже скользнув, в нижнюю землю спустился.

Свою веревку взяв. К дереву привязал. Там была большая река. На той стороне реки находился один дом. Из этого дома вышла какая-то женщина. Этот человек: «За тобой пришел» — говорит. «Ладно, завтра мой муж вверх по реке пойдет, тогда и поднимемся» — так эта женщина сказала. Вот уже поздно, заснули.

На другой день этот человек [черт — Б.П.] вверх по реке поехал. Вот уже эта женщина к нивху через реку перешла. Веревками обвязались. Женщину повыше привязали, а мужчину пониже привязали. Так поднялись в эту дыру. Тогда ее отец [как только вытащил] свою дочь, снизу перерезал веревку. Этот человек упал, умер. Только свою дочь забрал он
[320].

Тылгунд ХVII
(л. 179 – 179 об.) [321]

Айнов пять человек весной тюленя бить поехали; четверо гребли, один руль держал, так ехали. После того как долго плыли, туман поднялся. Те люди блудить стали. После того как долго ехали, когда к берегу подъехали: другая земля! Так и пошли, к юрте одной пришли, вошли. Затем в той юрте старик один, старуха одна вдвоем только жили. Тот старик тех людей содержал год один. Потом летом их лодку на воду спустил, их на дно положил, потом сверху их накрыл, потом оттолкнул. Затем их лодка сама пошла. После того как долго плыли, их лодка остановилась, тогда они поднялись, посмотрели, к самой своей деревне подъехали. Тогда они в свою юрту пошли. Поживши, они снова окончательно померли.

Тылгунд ХVIII
(л. 180 – 181 об.) [322]

Человек одинокий жил. Захотел поехать, чтобы найти жену. Оделся и поехал. Отдохнуть на кочку сел, отдыхал. И тут прилип, не может встать.

«Что за хызь-хозяин
[323] это устроил? Кочка, отпусти меня! Никак не оторваться. Моя железная крыса, приди, подними меня!» Вот его крыса пришла, подняла его. Вот уже он пошел, потом снова на дерево сел отдохнуть и опять прилип, встать не может. «О, несчастье! Из моих отцов, ставший хозяином, ворона, приди <...> где бы ни затерялся, отдели меня от корней!» Пропел, и вот уже прилетела ворона, била крыльями и оторвала.

Снова отправился, шел. На белый камень присел отдохнуть — опять прилип, не может встать. Поет: «Мои отцы, мои матери, таранд
[324], ставший кукушкой, подними меня! Какой-нибудь хозяин, поднял бы меня отсюда и я отправлюсь жену искать! Хочу уехать отсюда, а то сухим умру. О, горе» — пел.

Около места, где он остановился отдохнуть, был амбар. Из этого дома вышла одна женщина, посмотрела. Потом зашла, смела с пола сор и, выйдя наружу. Выкинула его на этого человека. Затем снова зашла в дом и взяла с собой воды; выйдя, полила там находившегося человека: «Пришел, чтобы жену взять, а сухим готов умереть! Нравится мне это» — так пропела и зашла в свой дом. Этот человек пропел: «Ох, сестра, я собрался сухим умереть, не так ли? Медлят меня понимать. Придите меня поднять! Кожа да кости только остались, вот уже только помереть остается. Приехал, чтобы жену взять, а зазря здесь помру» — так, пропев, окончил.

Вот уже его сестра: копье — хвост
[325], сабля — крыльями [стала], железная дубина — клювом. Прилетев, такой появилась. «Пуку [326]... Ну, жену взять хочет, пришел. Ну, вот видишь, опять не узнал (не испытал), сухим умереть собрался, умираешь. Себя пожалев, чтобы подняли, меня зовешь на помощь» — так кукушка пела. Спустилась к нему, крыльями рубила, резала. Взяв его, бросила, еще два раза бросила. И вот уже он ожил. Стал жирнее, возрос.

Потом вместе со своим младшим братом к этой женщине пошли — к женщине [которая там жила] пошли, убили. Потом его сестра опять полетела, отправилась. А ее брат один домой пошел. Убитая ими женщина тут жила, в его доме находилась. Эту женщину себе [в жены] этот человек взял.

Тылгунд ХIХ
(л. 182 – 183 об.) [327]

В начале только одна женщина жила. Как-то она в клетку [328] вошла, оленя вывела. И вот уже поехала. К одному дому приехала, зашла. В этом доме находился один человек. Заночевала. Этот человек вышел, ее оленя отвязал, отпустил. Потом эту женщину к себе взял. Пожили, двое мальчиков у них было.

Этот человек поехал на охоту. Из другой местности женщина пришла к его жене и говорит: «Пойдем по ягоды!» — так сказала. Тогда хозяйка дома сказала: «Мои дети [дома] одни останутся» — так сказала. А эта женщина говорит: «положи [их] в доме, запрем. Пойдем!» Тогда отвечает: «Ну, пойдем».

Вот уже вышли, заперев, пошли. Другая женщина мха в корзинку наложила, а сверху ягод положила. Потом к своей подруге пришла и говорит: «У меня уже полная корзина, я пойду вперед» — так сказала.

Пойдя первой, зашла в дом, сделала березовую лодку, к речке принесла, спустила. Детей в эту лодку положила. Одному из них вилку дала. Старшему — ложку дала. Младший на носу, а старший у руля сидит. Так спихнула их, устремила. Потом от речки к дому пошла. Их сучку поймала, убила. Огонь разведя, сучку туда опустила, сожгла. Вышла на двор и сидит там.

Ее подруга вернулась. Тогда эта женщина говорит: «Видишь, твои дети сами себя сожгли» — так своей подруге сказала. Тогда ее подруга зашла, посмотрела: на очаге одни кости увидела. На двор вышла, плакала.

Потом муж этой женщины пришел. Другая женщина говорит: «Посмотри, твоя жена своих детей полностью сожгла» — так этому человеку сказала. Этот человек вышел, свою жену побил, едва не убил <...>, бросил. Ту женщину к себе взял, так живут.

Его жена отлежалась там, выздоровела. Вот уже вниз по реке пошла и увидела своих детей. Пошла к ним, взяла, дала им грудь: старшему — правую грудь дала, а младшему — левую. После этого заснула. Их мать сон увидела, будто к ней пришел ее олень и говорит: «Меня убей. Из моей головы сделай котел. Из моей кожи сделай крышу, из моих ног сделай стену, из моих ребер сделай стропила — так дом построишь» — так ее олень сказал.

Проснулась; уже рассвело, день. К ней пришел ее олень. Вот уже своего оленя убила; из головы сделала котел, из ног — стену, из ребер — стропила, а кожею покрыла. Потом заснула. На другой день, встав, осмотрела сделанный ею дом: совсем большой дом, [перед ней] дом находится.

Пожили, и вот уже старший сын хочет отправиться на поиски деревни своего отца. На другой день и поехал, к дому своего отца отправился. Заночевал там. Той же ночью эту женщину убил, своего отца убил. Потом домой вернулся.

Теперь ему только зверей искать (только на них охотиться). Много убил. Так они и живут, очень богаты. Сказано.

--------------------------------------------------------------------------------
[Остр-1] Штернберг Л.Я. Образцы материалов по изучению гиляцкого языка и фольклора // Известия Императорской Академии наук. 1900. № 4; Его же. Материалы по изучению гиляцкого языка и фольклора. СПб., 1908.
[Остр-2] В издании 1908 г. они идут под номерами 16, 19, 20, 24, 25, 26, 29, 32, 36 (о № 19 так сказано в самой публикации, относительно прочих это можно установить, изучая тексты в записи Пилсудского, хранящиеся в Архиве Академии наук в СПб в фонде Штернберга:
Ф.282.0п. 1.Д. 142.
[Остр-3] См. № 2. Первые публикации части этих текстов - см.: «Краеведческий бюллетень», Южно-Сахалинск, 1991, № 3; 1995, № 4; в основном полный объем (кроме пяти текстов, ранее опубликованных Штернбергом), тоже только на русском языке, см.: «Известия Института наследия Бронислава Пилсудского», Южно-Сахалинск, 2001. № 5. Фак­симильное издание этих текстов, т.е. в том виде, как они записаны рукой Пилсуд­ского, выполнено в порядке препринта польским ученым проф. А. Маевичем, см.:
Materials for the Study of the Nivhgy (Gilyak) Language and Folklore (Manuscript facsimile). Sapporo-Stęszew, 1996; Materials for the Study of the Nivhgy (Gilyak) Language and Folklore (Manuscript facsimile). Stęszew, 1999.
[Остр-4] См.: Латышев В.М., Роон Т.П. Пропавшая тетрадь Бронислава Пилсудского «Песни, посвященные мне» // Известия Института... 1998, № 1. С. 107-109.
[Остр-5] См.: Островский А.Б. Мифология и верования нивхов. СПб., 1997.
[Остр-6] Подробнее см.: Островский А.Б. Мифология и верования нивхов. СПб., 1997. С. 29-30, 195-206.
[Остр-7] Штернберг ЛЯ. Материалы к изучению... С. 22-23,45-46, 82-83; Санги В.М. Нивхские легенды. Южно-Сахалинск, 1961. С. 45.
[Остр-8] См.: Островский А.Б. Числовые коды в мифологическом нарративе народов севера Тихоокеанского побережья // Этнографическое обозрение. 2003. № 2.
[Остр-9] Крейнович Е.А. Очерк космогонических представлений гиляк о-ва Сахалина // Этнография. Л., 1929. № 1. С. 88-89.

[1] Записано 13 февраля 1894 г. от Ниспайна. К названию – кераiнд (букв.: сказание, эпос) – сделана приписка Пилсудского: «медвеж.» [~о медведе].
[2]  Нархмужчина из рода зятя (того рода, которому отдают дочерей в жены); на праздник, устраиваемом охотником, убившим медведя, непременно приглашали нархов в качестве почетных гостей.

[3] Т.е. тех, где он жил (пояснение Б.П.).

[4] Чонкрш-ку-неособый амбар, куда складывают медвежьи головы (Б.П.).

[5] Кехундух, имеющийся в распоряжении шамана, который сообщает ему все, что надо узнать. У шаманов бывает несколько кехун’ов (Б.П.).
[6]  Здесь уже снова идет речь о чайвоском шамане.

[7] Записано 19 февраля 1894 г. от Ниспайна. Этот тылгунд может считаться вариантом к тылгунд «Женщины с vagina dentata» (Штернберг Л.Я. Материалы по изучению гиляцкого языка и фольклора. № 17).

[8] Арниморская птица, черная (Б.П.).

[9] Люкэвырш — деревянная палка для жарения рыбы: в фольклоре она железная (Б.П.).

[10] У собирателя здесь записано: «людоедов».

[11] Буквально: «настиг».

[12] И женские, и мужские половые органы обозначаются одним словом.

[13] Для обозначения скрипения употреблено слово кезирекр — что означает скрип железа о камень (Б.П.).

[14] куhи шаhунд

[150] Хозяин моря.

[16] Записано 20 февраля 1894 г. от Ниспайна. Опубликовано под этим названием Штернбергом Л.Я. в его книге: Материалы по изучению гиляцкого языка и фольклора. Т. 1. СПб., 1908. № 36. Приводим перевод Штернберга.

[17] Записано 21 февраля 1894 г. от Ниспайна.

[18] Букв.: чиновников («барином» – Б. П.), любящим петь.

[19] Текст записан 1 марта 1896 г.

[20] «Оhовэ, оhовэ, пырвэ, пырвэ, пэрвэ чеханта»: чах анд (чах анд  — букв.: «вода гость») означает призыв успеть до того, как прибудет вода (Н. Танзина).

[21] «Увинд-хун»; увд — означает, что в сети попало много рыбы, лежит одна на другой, если не вытащить вовремя, то может протухнуть (Н.Т.).

[22] В тексте: «нахки рав ма яинд»; «накиравма» — способ приготовления юколы, когда для вяления рыбу режут с каждой боковины не на три, а на два пласта, и при отделении от рыбы эти два пласта остаются соединенными у хвоста (перевод названия: «с соединением хвоста юкола»). См.: Крейнович Е.А. Нивхгу. М., 1973. С. 125-126.

[23] «Чо-зян».

[24] «Пальрох»; имеется в виду жертвоприношение горному хозяину.

[25] Ритуальная площадка. Где проводится отправление души медведя в горный мир, а также жертвоприношение горному хозяину, горным людям.

[26] «Кысь понарэн куинд шась тась».

[27] «Вахваhэд» — ваг’’ваг’’нт, что означает «лечить, поправить, наладить» — это слово, как отмечено Крейновичем Е.А. (Нивхгу. С. 169), нивхи употребляют применительно ко всему медвежьему празднику — «медведя наладить».

[28] Так герой повествования представляет себе мысли горного хозяина в ответ на жертвоприношение.

[29] Приготовил мось еще до охоты на медведя — так, по-видимому, подчеркивается уверенность героя в грядущей помощи горного хозяина.

[30] «Пилян-ку» — букв.: «большую стрелу».

[31] «Афи яина», т.е. на стволе деревца нарезал стружки (см.: Крейнович Е.А. Нивхгу. С. 194) — по-видимому, ритуальное действие, обращенное к хозяину гор.

[32] «Уиhляф» — табуированные части медвежьей туши, предназначенные только для мужчин.

[33] «Иниф» (букв. «место еды») — части медвежьей туши, разрешенные для женщин.

[34] Букв.: «убил».

[35] «Нэ» — камни (скалы), выступающие из воды.

[36] Сомнение выражено словами «коhоль лямк-лямк».

[37] Непонятно, почему этот тест назван «объяснением»; его содержание впрямую не связано с предыдущим текстом; записан только по-русски.

[38] Примечание собирателя (по-видимому, это реплика медведя): «Если он убьет меня, то возьмет мою жену, если я убью его, то жена останется при мне».

[39] Примечание собирателя: «Сестра пускать брата не хотела. Она знала, что брат будет стрелять, если ее мужа другой медведь начнет одолевать, и боялась, как бы нечаянно не убил он ее мужа. Все-таки пошел посмотреть, глядит издали. Но когда муж сестры стал ослабевать, он выстрелил из лука в другого медведя, но не в него попал, а стрела убила его шурина».

[40] «Шайвуя» — имеется в виду способ сохранения пойманной рыбы, когда ее оставляют в воде, привязанной к палочке.
[41]  «Выкызинд»; собиратель дает здесь слова в качестве перевода: «бросил, похоронил». По-видимому, как и кости, мясо было оставлено в тайге, но без помещения в специальный сруб.

[42] Собиратель отмечает в скобках: «жена другая» (л. 22).

[43] Старшая жена (Б.П.).

[44] Старшая жена (Б.П.).

[45] Старшая жена (Б.П.).

[46] Таринд (похоже на кехан) помогает человеку; это может быть и птица, и зверь; только в сказке есть таринд и у шамана – Б.П.  л. 22 об.

[47] Комиф — букв.: подземного мира.

[48] Пояснение Б. Пилсудского: таринд — дух, помогающий человеку, встречается только в сказках (кенчх — духи у шамана).  л. 31.

[49] Б. Пилсудский отмечает на полях: «Наверное, работника бросил в котел герой настунд» (л. 24 об.).

[50] Б. Пилсудский дает литературный перевод — «все живое (живущее)», а на полях — буквальный перевод (приведенный выше).

[51] Примечание на полях, сделанное Б.П.: «медв[едя] если убьют, у него тоже из губ кровь течет» (л. 26).

[52] Записано от жены Чубука.

[53] Примечание собирателя на полях: «старший брат хотел, чтобы младший как-нибудь погиб. Ему не хотелось, чтобы младший брат взял себе жену, а сам хотел взять, но по обычаю должен был бы уступить младшему, если бы тот захотел. Также нельзя старшему [брать] жену, с которой жил младший» (л. 26 об.).

[54] Пояснение собирателя: «при нем [них?] было и мясо немного» (л. 26 об.).

[55] Пояснение собирателя: «Предварительно он расспросил работника обо всех подробностях его жизни (где дом, где спал; что, в каком порядке и когда делает). Забыл узнать, где колодец.

[56] Пояснение собирателя: «Сяhлир[ш] Мырынку — имя мужа сестры хозяйки.

[57] hатык — ракушка, внешняя оболочка (верхняя одежда) — Б.П.

[58] Примечание собирателя на полях: «Это была женщина, медные украшения которой шумели» (л. 30).

[59] Примечание собирателя: «Пиляк рассказал все этой женщине, и она понесла его домой» (л. 30 об.).

[60] Примечание собирателя на полях: «Она посадила его на кукушку, и он на ней полетел» (л. 30 об.).

[61] Название придано А.Б. при первой публикации в 1991 г.

[62] У храбрых есть сердце, у труса — нет (Б.П.).

[63] «Подпоясываюсь» — имеется в виду, мужчина (Б.П.).

[64] Эта женщина кочкой сделалась (Б.П.).

[65] Имеется в виду, что кочки превратились в лягушек.

[66] Несмотря на советы, медведь все-таки пошел и умер в болоте (Б.П.).

[67] т.е. о медведе.

[68] Сова была хозяином медведя (Б.П.).

[69] Остается неясным, почему медведь назван «переводчиком» совы.

[70] Записано 6 декабря 1893 г. от Чурки.

[71] Собиратель приводит на полях два пояснения: «На вкус и цвет тов.[арища] нет» и затем «Козел 1-ый сказал, что любит пучку, а 2-й — что любит черемшу».

[72] Далее, после этого названия, записано только по-русски. Суть шутки проистекает из игры слов, записанных собирателем на полях (одно и то же слово означает и разновидность камбалы, и левую сторону):
каври, корни — камбала с черной спиной;
каври — с жело-синей;
каври — кишка справа, кхарни — с левой стороны;
каври — камбала с серой спиной;
кхорни — камбала с черной спиной.
[73] Записано 12 декабря [год не указан], от Чурки.

[74] Первое слово в этом имени восходит, по-видимому к двум корням: мон,га — драка и тён,р — голова, т.е. букв.: «драчливоголовый».

[75] В переводе Пилсудского здесь стоит «на нее».

[76] Букв.: изображение.

[77] Т.е. гольды.

[78] У собирателя здесь стоит: «в Адэм» (л. 38).

[79] Синица.

[80] Записано от Туимуна 2 марта 1896 г.

[81] Записано 24 января 1894 г. от жены Юскуна.

[82]
  Не вполне ясно, имеется ли в виду в этом тексте, что это была жена одного из братьев (старшего), с которой мог также иметь сексуальные отношения другой брат. Далее в тексте несколько раз упоминается «янирэй» т.е. «его жена» и один раз — «изин анирэй», т.е. «их жена».

[83] По-видимому, горного человека.

[84] Сбоку имеется запись собирателя: «Не все и плохо сказано».

[85] «Голый» — перевод собирателя. В тексте стоит «таля hард», что буквально означает «мешком сдерживаемый».

[86] Сухая трава, которую нивхи кладут в зимнюю обувь.

[87] «Мурэ».

[88] «Поля ё».

[89] Т.е. больному старику.

[90] Собирателем записано: «монах» («vulva»).

[91] Собирателем отмечено: «Плохо сказано» (л. 42). В значительной части перевод у собирателя отсутствует.

[92] Собирателем указаны дата и место записи: 2 октября 1904 г. Чхаi вынг (Чайво).

[93] Перевод выполнен сахалинской нивхой Танзиной Н.Я., при участии Островского А.Б. Название придано Островским при первой публикации в 1995 г.

[94] Подразумевается, что их родители очень рано умерли (Н.Т.).

[95] «а» — ручная сажень, расстояние между горизонтально раскинутыми руками.

[96] Букв.: четыре [сажени] от дымового отверстия до князевой балки.

[97] Букв.: подобно «следу из своей деревни».

[98] Букв.: «вместо своего зверя до старости жить». (Пна hыф-тох hаjмiныф-тох hфта).

[99] В оригинале стремительность ее движений во время шитья одежды сравнивается с движением топора, рубящего дрова («кыфы-хыф»).

[100] Букв.: «рвется в клочья».

[101] Зловредное существо.

[102] Имеется в виду обряд «поднятие дерева» — заключительная часть погребального обряда (проводимая после сожжения), состоящая в изготовлении могильного домика раф с изображением умершего. Если не провести этого обряда, душа умершего не сможет уйти в селение мертвых, будет скитаться (см.: Крейнович Е.А. Нивхгу. М., 1973. С. 373-374).

[103] «Сiун кана» — Танзина Н. перевела как «играет кана» (музыкальный инструмент. – А.О.).

[104] Ых мифа — фольклорное обозначение Сахалина, вообще земли нивхов.

[105] Т.е. на северной оконечности Сахалина.

[106] Не вполне понятно, чьи это слова, обращенные к герою; скорее всего, так мысленно обращается к нему отец.

[107] Герой, оставаясь в реальности чужим, гостем для этой женщины, по-видимому, думает о своей сестре и как бы озвучивает устами хозяйки возможные мысли сестры.

[108] Суh (суг) ньо — летающий амбар; один из характерных для нивхской мифологии медиаторов между небесным, морским и человеческим мирами.

[109] Переведенные Н.Т. как «пруд», «озеро», в тексте буквально обозначены «чацiф» — болото.

[110] Буквально: «камень-железо звук» («пах-ват зiу»).

[111] Настун (настунд) и тылгун (тылгунд, т’ылгур) — два вида мифоэпического повествования, часто и в данном случае произносимого нараспев; алахтун (алахтунд, алхтур) — любовная песня.

[112] «Тлы нiгывын».

[113] «Тол’ызiн».

[114] Как пояснила Н.Т., «перевернем» здесь подразумевается, что рыба будет убита, т.к. мертвая рыба переворачивается.

[115] «Панд» — имеет значение и родиться, появиться, и вырасти. Далее поясняется, что имеется в виду появление-рождение из живой части их тел одного человека.

[116] Далее поясняется, о какой женщине здесь идет речь.

[117] Буквально об этом составленном из двух телесных обломков человеке здесь сказано «н’ен хун». Первый слог — числительное «один» (использовавшееся прежде всего только для исчисления людей и антропоморфных существ), а второй слог — суффикс множественного числа. Иначе говоря, слово «н’енхун» указывает и на человеческое существо, и на то, что оно и едино, и множественно.

[118] Записано от информатора Езак 11 февраля 1897 г. Перевод по всему тексту неполный, а последняя треть записи почти не переведена; мы попытались восполнить.

[119] Название придано при первой публикации в 1991 г.

[120] Имеется в виду, что рассказчик показывает направление.

[121] Слово «человек» здесь опущено, но стоит именно то числительное «один» — ненын, которое употребляется только для людей.

[122] Тоzс, тщzрш — обрубок дерева с 4 концами, где вырезано: человек, тигр, медведь, змея; используется шаманом (Нивхско-русский словарь. М., 1970. С. 356).

[123] Имеется в виду, вероятно, младший брат.

[124] Вероятно, старший брат, как и незнакомец, шел к камню, расположенному в воде, для чего перед собой стлал мостки.

[125] Название придано при первой публикации в 1995 г.

[126] «Ав-аhыс’» — нижний угол, место около входа (Танзина Н.Я.).

[127] «Очень плохая, не пойдет, однако» (Б.П.).

[128] «Туврш кись» — огонь (Б.П.). Старуха, по-видимому, держала за головой старшей дочери, чтобы разбудить ее, горящее полено.

[129] «Ныкрш кальни»; кальни — цветковое растение.

[130]
  «Веhулян-хар» — со снятым верхним платьем с рукавом; «в’еhыля выхарро» — со снятым верхним платьем с рукавов и держащимся на поясе (Б.П.).

[131] Мир мертвых.

[132] Записано от Муhина 7 марта 1897 г. Перевод сделан собирателем фрагментарно.

[133] Название придано при первой публикации в 1991 г.

[134] Ват-тигрш — буквально: «железное дерево» или «боевое дерево».

[135] Труба под нарами служит для обогрева.

[136] Записано: «муль мултера», что означает «сядет верхом», или (если бы «мулк мултера) сядет верхом на мулк — половые органы девочки.

[137] Записано только по-русски. Название придано при первой публикации в 1991 г.

[138] Записано только по-русски. Название придано при первой публикации в 1991 г.

[139] Т.е. шаман.

[140] Есть убеждение, что медведь убитый уходит жить в паль-нигбун Млыво и уносит с собою то, чем его убили, и ножики, которыми резали мясо, и кушанья, которые готовили во время праздника (Б.П.).

[141] Ритуальные кушанья для «угощения» медведя, уходящего в мир горных людей.

[142] Сказание об ульчах. Записано от нивхи по имени Тиник в с. Слава в 1905 г. Замечание собирателя: «Два брата; чужие одну жену иметь не могут» (л. 63).

[143] Собиратель отмечает, что это название речки; букв.: охотничья ловушка (на соболя).

[144] Примечание собирателя: «Обыкновенно лук бывает не натянут, чтобы не терялась гибкость дерева» (л. 63).

[145] Замечание собирателя: «тiф аiнд —1) дорогу делать; 2) начало зимы (с конца октября); тiф — осень; тiф кавiнынд — осенний снег выпал» (л. 65).

[146] Название придано при первой публикации в 1995 г.

[147] На полях собирателем указано: «Имя ребенка — Оhл’анкиурш».

[148] «Пiсiкур» (Б.П.). У Крейновича Е.А. дважды упоминается растение пискыр — пиркыр, употреблявшееся в ритуальных целях — для кормления хозяина или обитателей моря (Нивхгу. С. 134, 415), только в одном случае оно названо пучкой, а в другом автор указывает, что ему неизвестно русское название.

[149] «Варшкавынд» — у собирателя не переведено: «в’’ашк’’ам» (Крейнович Е.А. Указ. соч. С. 472) — шест с развилиной для укладки жердей с юколой на сушила.

[150] Поел медведь другой (Б.П.).

[151] «Ози» — изгиб, излучина реки.

[152] Текст записан в селении Кекрво (букв.: «деревня, находящаяся вверху по течению реки»; кjер (к’ер) — место, находящееся вверху по течению реки).

[153] Название придано при первой публикации в 1995 г.

[154] Букв.: настунд о человеке. Записано 9 апреля 1904 г. в с. Тихменевский пост от Мауhына.

[155] Название придано при первой публикации в 1991 г.

[156] По направлению от моря к лесу (Б.П.).

[157] Здесь и далее в тылгунд часто опущено подлежащее во фразах. Вероятно, говорящий, имеет в виду выросшего мальчика, сына старухи.

[158] Стол на столбах (Б.П.), на котором ушат впрок рыбу.

[159] Собиратель изображает косточку в виде развилки.

[160] Поскольку сказано, что люди «из воды» («толь-ух»), то, вероятно, они, умерев, окаменели.

[161] Примечание собирателя: «Излюн. Сын его живет теперь» (л. 76).

[162]
  У собирателя здесь прочерк — по-видимому, пропущено слово.

[163] Примечания собирателя на полях: «женщиной сделалась»; «нерпа человеком сделалась» (л. 76 об.).

[164] Записано только по-русски. Вариант к тылгунд «Гиляк, женившийся на горной женщине» (Штернберг Л.Я. Материалы... № 25).

[165] Название придано при первой публикации в 1991 г.

[166] Мужчины могут за день 50-60 петель поставить; меньше 15 никто не ставит (Б.П.).

[167] Горная хозяйка.

[168] Записано только по-русски.

[169] Название придано при первой публикации в 1991 г.

[170] Название придано при первой публикации в 1995 г.

[171] Чв’енкрш — серая птица, ловит рыбу, боится вороны, весной ее много (Б.П.).

[172] Название придано при первой публикации в 1991 г.

[173] Название придано при первой публикации в 1991 г.

[174] В переводе собирателя написано: «рядом с великаном».

[175]
  Вероятно, у данного тылгунд не записано, либо не сохранено начало. Это по сюжету — вариант тылгунд № 17. Перевод данного тылгунд закончен 28 ноября 1893 г.

[176] Название придано при первой публикации в 1991 г.

[177] У собирателя отмечено, что это реплика матери.

[178] Здесь и далее слово «мурш кихит» — рога животного.

[179] У собирателя отмечено, что далее герой обращается к «старику, отцу птички».

[180] Записано в декабре 1893 г.

[181] Записано 23 декабря 1893 г. от Чурки.

[182] По словам информатора Фаруна, он слышал этот тылгунд от нанайцев.

[183] Название придано при первой публикации в 1991 г.

[184] Т.е. вора (Б.П.).

[185] Записано 4 июля 1897 г. от Пигунайки.

[186] Замечание собирателя: «Хотя и убьют медведя, но он этого не боится, потому что его душа уходит в тайгу и живет там».

[187] Примечание собирателя: [Записано от] Фарун[а], не настоящая сказка.

[188] Т.е. отца двоих детей.

[189] Б. Пилсудский дает здесь перевод: «ходить голый буду».

[190] Записано 29 января 1894 г. от Ниспайна.

[191] Опубликовано под этим названием в «Краеведческом бюллетене». 1991. № 3. С. 36-37.

[192] Водяной мильк.

[193]
  Горный (таежный) мильк.

[194] Негодяй, подлец, мерзавец.

[195] Записано от Ниспайна.

[196] Замечание собирателя: «только у сучек не отрезывают хвоста» (л. 97 об).

[197] На полях имеется вариант перевода Пилсудского Б.: «За то, что я раньше тебя петли поставил, ты худую думку имеешь» (л. 99).

[198] Пояснение собирателя: «т.е. не сержусь».

[199] По-нивхски записано так: «нигывын-н(г)а» (л. 99 об.).

[200] По-нивхски: «тольнаhысь» — толстая пучка, и, как отмечена собирателем, в отличие от тонкой пучки («поськаhысь»), русские ее не едят (л. 100 об.).

[201] Записано от Ниспайна 30 января 1894 г.

[202] Название придано при первой публикации в 1991 г.

[203] h обозначает у собирателя щелевое «г» («z» — в современной графике нивхского языка).

[204] Букв.: «спустившийся» («маhыр»).

[205] Это, вероятно, реплика жены.

[206] У Б.П. помечено: «т.е. голую» — вероятно, на голой горе.

[207] Опубликовано Штернбергом Л.Я. (Штернберг Л.Я. Материалы по изучению гиляцкого языка и фольклора. Т. 1. СПб., 1908. № 32). Там же приведены другие версии повествования.

[208] Пометки собирателя: «шаманск. 31/1 – 94 Ниспайн».

[209] Опубликовано в 1995 г. (Краеведческий бюллетень. 1995. № 4. С. 143-145), название придано при публикации.

[210] «Канэн ги» (собачьи чулки) — Б.П. Канэн ги — защитная обувь для собак, сшитая из нерпичьей кожи, по форме собачьей лапы в виде узких сапожек; служила для предохранения лап ездовых собак от острых льдинок весной.

[211] Перевод собирателя («пизигурш пизигурш-кун hуи-тот»).

[212] Смысл: не здоровится (Б.П.).

[213] Перевод собирателя («а-рох итыра»).

[214] Записано 4 февраля 1894 г. от Ниспайна. Вариант к тылгунд «Сын Матери-воды» (Штернберг Л.Я. Материалы... № 39).

[215] Опубликовано в 1991 г. (Краеведческий бюллетень. 1991. № 3. С. 40-42). Название придано при публикации.

[216] Т.е., вероятно, велела не убивать ее.

[217] Хозяин моря.

[218] Записано 4—5 февраля 1894 г. от Ниспайна. Собирателем также отмечено: «аинская отец Нисп[айна]», л. 116.

[219] Пал-ва — букв. «горное железо» (л. 116 об.).

[220] ~чнгай — изображение в виде деревянного идола.

[221] Примечание собирателя: «т.е. цепь была таких размеров, что когда она упала, как скрученный капор, то оказалась вышиной с дом» (л. 116 об.).

[222] Записано от Ниспайна 9 февраля 1894 г.

[223] Пояснение собирателя: «там где хозяин был» (л. 122).

[224] Примечание собирателя: «лохматый соболь, самый главный хозяин соболей (только в сказках)» (л. 123 об.)

[225] Записано 9-10 февраля 1894 г. от Ниспайна. Вариант, весьма близкий к тылгунд «Две синицы» (Штернберг Л.Я. Материалы... № 16).

[226] Опубликовано. См. Краеведческий бюллетень. 1991. № 3. С. 42-46. Название придано при публикации.

[227] Болотная синица.

[228] Часть видна была изо рта — так много тел (Б.П.).

[229] Сама ушла (Б.П.).

[230] Записано 10 февраля [1894 г.].

[231] Имеются в виду ездовые собаки; собиратель комментирует: «Куда собаки бегут, туда ехал (заблудился)» (л. 135 об.).

[232] Тылгурш ~ тылгунд.

[233] Записано 11 февраля 1894 г.

[234] Название придано при первой публикации. См. Краеведческий бюллетень. 1991. № 3. С. 46-48.

[235] Что в балагане (Б.П.).

[236] Скушать его хочет (Б.П.).

[237] В рукописи стоит: «побежав вниз» («члеит»).

[238] Из голых людей — дети (Б.П.).

[239] Название придано при первой публикации в 1991 г.

[240] Изображение.

[241] Т.е. возле очага (Б.П.).

[242] Ритуальный предмет, играющий роль посредника в коммуникации с божествами, хозяевами других миров — у многих народов Дальнего Востока.

[243] Т.е. от лба до затылка (Б.П.).

[244] Т.е. к медведю (Б.П.).

[245] Буквально: «поднял» («марнд»).

[246] «lухрунг кути» (фонетическая транскрипция Штернберга Л.Я.) — буквально: «отверстие в затылке» (Б.П.) или «отверстие макушки».

[247] Сердилась и велела молчать (Б.П.).

[248] Буквально: «тебя надену» («чхеинындра»).

[249] Безумный. Глупый (Б.П.).

[250] Записано 12 февраля 1894 г. от Ниспайна.

[251] Название придано при первой публикации в 1991 г.

[252] Пал нивх (Б.П.) — т.е. таежный человек.

[253] Сам себе говорит (Б.П.).

[254] Старуха (хозяйка) очага.

[255]
  Горный человек (здесь — хозяин горной тайги).

[256] Записано 12 февраля 1894 г. от Ниспайна.

[257] Замечание собирателя: на Охотском берегу.

[258] Пояснение собирателя: «за травой для обуток» (л. 148 об.).

[259] Собиратель отмечает, что этого айна звали Фороунд.

[260] Примечание собирателя: «Видит, сидит напротив человек большой, бородатый, одетый в черную шубу» (л. 150).

[261] Записано 28 января 1894 г. от Ниспайна.

[262] Пояснение собирателя: «Ведь она говорит, что-то ядовитое» (л. 151).

[263] Пояснение собирателя: «от женщины месячное» (там же).

[264] Пояснение собирателя: «Аинцы думали только бить его, а он прыгнул через их головы» (л. 152).

[265] Пояснение собирателя: «Всех убить грех» (л. 152 об.).

[266] Пояснение собирателя: «За родителей отмстить хотел» (л. 153).

[267] Пояснение собирателя: «Многие аинцы ловят рыбу» (там же).

[268] Пояснение собирателя: «Подняли шум, бьют оленей, чтобы они скорее шли, чтоб Бог помогал им» (там же).

[269] Ар лявр.

[270] Аних лявр.

[271] Записано 13 февраля от Ниспайна.

[272] Записано 13 февраля от Ниспайна.

[273] Пояснение собирателя: ишпынд — сесть (о летающих животных).

[274] Записано 5 января 1894 г. от Овэна, отца Калки.

[275] Название придано при первой публикации в 1995 г.

[276] Жертва хозяину гор, пославшему людям медведя.

[277] «Наскыр» (рама для сушки кожи — Б.П.).

[278] Долгий звук «о» — клич, издаваемый нивхами, убившими медведя на охоте, — известие для горных людей и для собственных сородичей (Крейнович Е.А. О культе медведя у нивхов. Публикация и анализ текстов) // Страны и народы. Вып. ХХIV. М., 1982. С. 259).

[279] «Наршк-муинд» (букв.: «нарх’аминар’ками становиться») — обозначение для медвежьего праздника, не зафиксированное в литературных источниках.

[280] «Наню-рох» — это переведено собирателем как указание на амбар, где хранятся медвежьи черепа (головы — Б.П.); этот амбар находился обычно около ритуальной площадки наню.

[282] «Нау ототенд» — нау просить (у других), чтобы завернуть мясо медведя, которое понесут с собой домой (Б.П.).

[282] Собака, жертвуемая хозяину гор. Ниже сделана запись собирателя, в скобках: «Очевидно, после убитого медведя собаку бьют, называют это «чох кiцiт ihынд» — «кровь подняв, убить». Весьма ценное замечание, в котором содержится лингвистическое подтверждение об отправлении души медведя — чох кицит.

[283] Записано 5 января 1894 г. от Овэна, отца Калки.

[284] Название придано при первой публикации в 1995 г.

[285] Записано 5 января 1894 г. от Овэна, отца Калки; перевод — 8 июля 1904 г.

[286] Название придано при первой публикации в 1995 г.

[287] по-видимому, здесь пропуски в записи текста.

[288] Записано 1 марта.

[289] Название придано при первой публикации в 1995 г.

[290]
  Название придано при первой публикации в 1995 г.

[291] Перевод собирателя; здесь: «hонюя» (букв.: «опечалься»).

[292] «Амах паршкинд» — букв.: «одни губы».

[293] Букв.: «худой».

[294] Текст собирателем не переведен. Перевод выполнен в 1992 г. нивхой Танзиной Н..Я. при участии Островского А.Б. Название придано при первой публикации в 1995 г.

[295] «Тля» — тла — плавающая острога; так же называют и только рукоятку плавающей остроги.

[296] «Мизиhыр», «мизирш» — уключина, сделанная из суковатой ветки.

[297] «Цёнкрш чаш», «зёнкрш чарш».

[298] «Тонрурш» — ремни, на которых тащат убитую нерпу.

[299] «Азимырш», «вiяхаль» (деревянная часть гарпуна, состоящего из двух частей).

[300] «Чнох».

[301] «Наинд» (наинд. — Н.Т.).

[302] «Амысьп».

[303] «Незинд» (о движении льда в море — Т.Н.).

[304] «Маськ на» — букв.: «маленький зверь» (разновидность нерпы — ларга. — Н.Т.).

[305] Т.е. плохо прицелился (Н.Т.).

[306] Ларгу (Н.Т.).

[307] Записано 3 – 4 ноября 1893 г.

[308] Кингах нигбу может быть понято как «истощенный человек».

[309] В оригинале стоит: норкаjа; здесь первая часть слова — это, по-видимому, неточно записанное нойек («яйцо») или же нойчх («сперма»).

[310] Записано 11 ноября 1893 г. Имеется еще одна пометка собирателя: «Плетун пересмотр[ел] 18-19 ноябр[я]» (л. 166 об.).

[311] Здесь пропущено; вероятно, опять человек убит мильк’ом и снова, уже во второй раз оживает.

[312] Записано 13 декабря от Чурки.

[313] Т.е. младшая жена.

[314] Записано 15 декабря 1893 г. со слов Машки Канки.

[315] Записано от отца Конки.

[316] Записано со слов Кочки, гиляка из Агнево, гостившего у Конки.

[317] В традиционный погребальный обряд входила кремация трупа.

[318] Записано 23 декабря 1893 г. от Чурки.

[319] Записано 23 декабря 1893 г. от Чурки.

[320] Пояснение собирателя: на полях: «Не хотел отдавать дочери, хотя и обещал» (л. 179).

[321] Публикацию (без указания имени собирателя) см.: Штернберг Л.Я. Материалы по изучению... С. 170—171 (№ 20).

[322] Записано 24 декабря 1893 г. от Чурки.

[323] Имеется в виду хозяин какой-то природной сферы.

[324] Таранд~тарнд — помощник-покровитель в шаманских деяниях (Штернберг Л.Я.).

[325] Замечание собирателя: «Она птицей обернулась, хвост ее — копье, крылья — сабля и т.д.» (л. 181).

[326] «Пуку» — припев сестры, сделавшейся кукушкой, и «пуку» — незначащее слово (Б.П.) В оригинале «пуку» повторяется почти после каждого слова.

[327] Записано 30 декабря 1893 г. от Чурки.

[328] В оригинале: нах — клетка для медведя.