[ Краков, ок. 21. I. 1907]

     Дорогая Мария,
     Я очень виноват перед тобой и вообще всей твоей семьей в том, что только сейчас сажусь написать письмо. Во всяком случае, я уже три месяца нахожусь в Галиции, то есть в Кракове. После длительных странствий сижу здесь и не скажу, чтобы это мне очень хотелось.
     Сразу же после приезда я хотел связаться с вами,  но не мог достать ваш адрес, наконец, мне его прислал брат [1] из Петербурга, но должен признаться, что месяц тому назад. В оправдание могу разве что сказать, что чувствовал себя нездоровым, от самых праздников было что-то вроде гриппа, и кроме кашля и слабости был совсем угнетенным. Может быть уже не могу переносить слишком много впечатлений, которые появились в какой-то большой степени за последний месяц. Наверное, действует удивительно сложившееся и [не] очень веселое положение, в котором оказался, без уверенности, что обязательно настанут лучшие для меня времена
     На Праздники была у меня сестра Людка [2],  с которой только теперь познакомился. Обманула даже меня, потому что явилась как студентка, присланная моим приятелем и[з] Швейцарии и минут 10 я с ней разговаривал, принимая за чистую монету то, что она мне говорила. Осталась еще тетя Стефка [3], которая однако собирается уже возвратиться до Виленка. Ежедневно провожу с тетей полдня, потому что утро посвящаю работе. Сегодня целый вечер говорил с нею о вас, рассказывал о Петербургских временах, которые останутся для меня самыми дорогими навсегда. Припомнил все, что когда-то вместе с вами переживал.
   Возвратился домой, еще в дороге мечтая о моей первой горячей любви к Зосе [4] и сердечной дружбе с вами и… Не могу воздержаться, чтобы сегодня, не смотря на позднее ночное время (уже второй час ночи) не написать тебе, Мариня [5], а вместе к Зосе, Зене [6], маме твоей. Как вспомню эти божественные времена, закрываю глаза и вижу Зосеньку с ясным веселым лицом, улыбку, проникающую  вглубь моего сердца, строптивую ее сестричку Мариню, на которую мы совсем не обращали внимания и горбатого «цербера» (вашу няньку, так мы ее называли), провожающую своих барышень домой. Потом, уже после возвращения Зоси из Петербурга, то лето, когда мы жили в Антоколе. Изыскав минутку от кровати больной матери [7], спешил в домик, где на берегу Вилии вы жили у Бжозовских. Под воротами я терял уверенность в себе, стеснялся, сомневался, и только приложив огромное волевое усилие, открывал дверцы, после чего убегание становилось невозможным. Было это время, когда я старался головку подружки моего детства наполнить знаниями по политической экономии, общественными науками и теми идеями, которые прорастали в моем уме. Наступившая зима с чтением у тети Головниной [8], а потом мои уроки музыки у Зоси. Самые дорогие для нас минуты, когда мы остаемся один на один в зале за малым пианино. Безотчетно, чтобы продлить их и использовать для беседы вдвоем уже после урока музыки, что-то бренчим по клавишам, успокаивая тем самым находящуюся в другой комнате дорогую маму, делая вид, что урок музыки продолжается [9].
     После тяжелого расставания, казалось, может, навсегда, снова встреча в Петербурге. Сколько радости,  сколько веры в светлое будущее! И все это так скоротечно… Вскоре что-то с … [10]

---

   Письмо № 1. Дата: письмо без даты и места. В правом углу сверху заметка другой рукой: "конец 1906 или начало 1907г."
 
[1] Казимир Пилсудский (1871 – 1941) – сын Юзефа Вицент и Марии из Биллевичей, перед первой мировой войной был связан с Петербургом, в Возрожденной Польше работал в банковской системе, потом в Высшем Доме Контроля в Варшаве, был женат на Юлии Лоувар. После нашествия Красной Армии на Польшу арестован в Вильно (1939), вместе с братом Яном прошел через советские тюрьмы Лубянку и Бутырку в Москве. Замученный, умер в России в Бухаре 19. ХII. 1941 г.
[2] Людвига (Люда) из Пилсудских Маевская (1879 – 1924) – дочь Юзефа Вицента и Марии из Биллевичей, переписывалась с братом Брониславом. Осенью 1903 г. намеревалась посетить его на Сахалине, но русско-японский конфликт перечеркнул эти планы; в конце января 1908 г. вышла замуж в Вильно за Леона Маевского, похоронена на кладбище Росса в Вильно.
[3] Стефания Липман (1938 – 1910) – общественная деятельница, родственница Пилсудских, теснее всего была связана с Брониславом и Юзефом. Похоронена на кладбище Росса в Вильно. «Жила только одной мыслью: Пилсудскими, их конспиративной деятельностью, их заботами, надеждами и верой в освобождение Польши» (T. Katelbach. Połąga [w:] "Lithuanica". Materiały dotyczące spraw litewskich. S. 21 – 22. Сборы Института им. Юзефа Пилсудского в Нью-Йорке).
[4] Зофья Баневич (рожд. около 1868 г.) – дочь Михала и Хелены Баневич, первая любовь Бронислава Пилсудского, после отъезда из Вильно постоянно проживала в Петербурге; вышла замуж (фамилия мужа неизвестна), было у нее две дочери, младшую, Альдона, и старшая, посещавшая школу, её-то автор писем  и называет "Кот".
[5] Мария из Баневичей Жарновская (ок. 1869-1911) – дочь Михала и Хелены Баневич, сестра Зофьи, Юлиана и Леона; после ссылки Бронислава Пилсудского на сахалинскую каторгу, в 1889 вышла замуж за Яна Непомуцена Жарновского. Заболевшая неизлечимой болезнью (рак груди) в мае 1911г. умерла в Петербурге, похоронена на кладбище Росса в Вильно.
[6] Зенона Пьетровская – племянница Хелены Баневич, жила вместе с теткой и ее дочерьми Зофьей и Марией в Вильно и в Петербурге. Имея музыкальные способности, обучалась в Петербургской консерватории, жила на средств заработанные в конторе.
[7] Мария из Биллевичей Пилсудская (1842 – 1884) – дочь Антонии Биллевич и Хелены Михаловской, с 1863 г. жена Юзефа Вицент Пилсудского; имела 12 детей, в т.ч. Бронислава и Юзефа. Умерла 1. IХ. 1884 г. в Вильно, похоронена в Сучинтах; в июле 1935 г. прах ее перевезен в Вильно и временно положен в каплице костела св. Терезы; 12. V. 1936 г. гроб помещен в склеп на кладбище Росса в Вильно, рядом с ее гробом помещена урна с сердцем Маршала Юзефа Пилсудского, на гробовой плите высечена надпись: "Мать и сердце сына".
[8] Людвика Головнина – тетка Б. Пилсудского, в своей виленской квартире устраивала вечеринки; в ее салоне бывали молодые Пилсудские, а также Хелена Баневич с дочерьми Марией и Зофьей и племянницей
Зеноной Пьетровской. Дружеские встречи посвящались также польской литературе. Ю. Пилсудский, например, читал "Пана Тадеуша" А. Мицкевича.
[9] По этому вопросу в «Дневнике» Б. Пилсудского (запись от 3. III. 1885 г.) читаем: «Зося немного побренькала на мою усиленную просьбу. Мать, тем временем ушла, как обычно, и уснула. Я, зная, что она всегда выползает из своей комнаты, когда мы только перестаем играть, стал просить Мариню об этом. Та, наконец, согласилась и играла, а я с Зосей возле печки миловались как голубки. […]. Мария же все это время играла.
[10] Здесь обрывается фрагмент незаконченного и неотправленного в Петербург письма.

---

Краков, 16. IV. 1907 г.

     Дорогая Мария,
     Уже несколько месяцев я нахожусь в польском краю, но пока еще не совсем чувствую себя дома. Уже не раз решал для себя поехать в совсем народное место, но окончательно поразмыслив, и согласившись с советами иных, отложил эту затею до времени, когда что-то уляжется. Эти мои печали и сдерживали меня от написания  вам письма. Так мне хотелось увидеться, но  я хотел это сделать без предупреждения, чтобы устроить внезапную встречу. Наверно вы бы меня не узнали. Если только переступлю российскую границу, то наверно засяду в Петербурге, куда меня вызывают, мог бы там быть востребованным при Академии Наук [1]. Там лучше всего мне обработать и издать этнографический материал, который мной собран. Но еще пока судьба мне этого не разрешает, я должен немного поскитаться по Европе. Что происходит сейчас в вашей семье? Где Зося, как себя чувствует? Не вышла ли Зеня замуж? Что делают Леон и Юлек [2]? А брат Зени [3] наверно уже полковник, если не оставил эту проклятую службу. А ты, Мариня, наверно, изменилась, уже не позволила бы относиться к себе, как когда-то, как к недоученному подростку со вспыльчивым характером.
     Написал я однажды письмо, переполненное воспоминаниями о тех дорогих для меня временах, которые навсегда останутся золотыми, самыми лучшими в моей жизни. Но не закончил его и не отослал [4].
     Со времени, как вы послали мне телеграмму на Рождество в 1903/[190]4 г. не получал от вас известий. Немного мне рассказывал проф. Морозевич [5], который находится здесь, в Кракове и у которого я жил целый месяц после приезда. И что-то я слышал от тетки Стефки, которая приезжала чтобы увидеть своего племянника. Представьте себе, тетки и сестры хотят меня женить и отнять у меня золотую свободу, запрячь в семейное ярмо. Боятся исчезновения рода Пилсудских. Я очень озабочен, потому что собственная жизнь теперь мне самому жизнь светлее улыбается. А к любовным увлечениям человек уже менее способен. Меньше в сердце огня. Очарование весны улетучилось и назад его не вернешь. Ведь мне сорок! Но пока воюю и не безрезультатно. Так да здравствует свобода!
     Объехал Японию и Америку. После жизни в диких лесах и горах Сахалина, на однообразном фоне первобытных отношений милых туземцев, огромность новых впечатлений и темп культурной жизни мучили меня и мешали ощутить радость в большом количестве. Климат также не совсем мне подходит. Эти атмосферные явления на меня так влияют, что уже четыре раза болел гриппом. Но бес с ними.
     Летом собираюсь в Закопане. Не могли ли бы мы встретиться. Ведь наверно выезжаете из душного Питера на несколько месяцев.
     Редактор «Нового слова» [6], женского издания в Кракове, разъезжает по Кор[олевству] Поль[скому], пропагандируя союз борьбы за равноправие женщин. Хотела поехать в Петерб[ург] и там выступить с лекцией перед польскими женщинами. Удалось бы ей это. Могла  бы она вернуть средства, затраченные на путешествие и проживание в Петербурге. Если можешь, то подскажи, к кому мне обратиться. В «Новом слове» есть моя статья о японских женщинах [7], с которыми я познакомился. Выпишите и пропагандируйте это издание, будем благодарны (адрес ул. Шуйского, 7 «Новое слово»).
     На этот раз прервусь, потому что не знаю, захотите ли вы мне ответить. Сердечно обнимает вас всех ваш старый братик Бронись.
     Был ли Подлевский [8], с которым я познакомился в Японии?

---

№ 2. Дата: «Краков, Тополева, 16. Слева в верхнем углу письма: «16/ IV. 1907 г.»

[1] Б. Пилсудский после нелегального выезда из Сибири в 1905 г. уже никогда не переступил границ российской империи, не был в Петербурге, не посетил родной Литвы; в период репрессий после революции 1905 г. опасался новой ссылки в Сибирь.
[2] Юлиан и Леон Баневичи в 1886 г. с матерью Хеленой Баневич и сестрами Марией и Зофьей выехали из Вильно в Петербург, где поселились еще перед первой мировой войной. Юлиан был женат; сообщение С. Павловского, якобы один из братьев в 1948 г. умер в Милянувке, не были подтверждены. В этом месте благодарю п. Зофью Жулавскую за проведение основательного архивного поиска, касающегося семьи Баневичей.
[3] По-видимому, Богдан Пьетровский, офицер Российской армии, в 1907 г., когда был в гарнизоне в Омске, «уходил в отставку». Второй из братьев Зеноны, Роман Пьетровский, работал тогда в российском консульстве в Медиолане, переписывался с Марией Жарновской.
[4] См. письмо № 1.
[5] Юзеф Мариан Морозевич (1865 – 1941) – минералог и петрограф; по окончании экспедиции на Командорские острова в 1903 г. задержался на Сахалине, где познакомился с Б. Пилсудским и занялся перевозкой его этнографической коллекции. В 1904 г. профессор минералогии Ягеллонского Университета, с 1918 г. действительный член ПАИ. После возвращения Пилсудского с Сахалина знакомство было возобновлено. Женившийся на Валентине из Крушевских имел дочь, замужем ставшей Рутицкой.
[6] «Новое слово» – общественно-литературный двухнедельник, редакция: Краков, ул. Юзефа Шуйского, 7, с 1907 г. на ул. Шевской, 21. Журнал основала и редактировала Мария из Прус-Гловацких Висьневская (псевд. Мария Тужима, родилась в 1850 г.) писательница периода молодой Польши, боролась за равноправие женщин. В Закопане (ул. Крупувки, 78) содержала диетический пансионат “Hygea”,в котором в конце 1907 начале 1908 гг. жили Юзеф и Бронислав Пилсудские. М. Висьневская, участник борьбы за независимость, награждена крестом Виртути Милитари (Virtuti Militari); умерла 21 августа. 1922 г. во Львове.
[7] B. Piłsudski. Kobiety Wschodu. Japonka [w:]. Nowe Słowo. R. V1: 1907. №№ 7, 9 – 12.
[8] Более точных данных не удалось установить. Может, это Казимеж Порай Подлевский, врач, специалист по кожным и венерическим болезням, в 1913 г. жил во Львове по ул. Зиморовича, 5.

---

                                                                 № 3
                                                                                            [Краков], 22. Х. – 24. Х. [1907].
     Моя ты дорогая Маринця,

     уносит тебя быстрый поезд все ближе к твоим любящим тебя существам, а я только мыслью стремлюсь за тобой, чувствуя, что ты все дальше от меня, но не от твоего сердца. Ему тоже шлю эти слова своего отчета, который я обещал делать искренне и аккуратно.
     Проехался благодаря тебе удобно во втором классе. Но, однако, не мог читать книжечку и привез ее нетронутой. Непослушная мысль рвалась совсем в другую сторону, не хотелось ей знать ни эскимосов, ни негров, когда судьба лишила меня моей малой. Дрожал, думая о тебе – хорошо ли проедешь по самым опасным местам. Казалось бы не было повода, но почему-то появились какие-то сомнения.
      К Ландам [1]был первый мой визит после приезда в Краков. Малиновских не было, потом узнал, что они были у меня. Ланды рассказали мне удивительную историю. Их родители расстались уже очень давно и дочь воспитывалась при матери (акушерке), сын – при отце в Варшаве. Брат очень любит сестру, но очень опечален ее направленностью, а главное ее легкомыслием.                                                                                                                         
     Она каждый месяц имеет нового жениха. Я приписываю это полностью влиянию восточной Сибири, где на одну женщину всегда приходилось 5 – 8 мужчин и уже в 6 – 7-летней девочке развивалось понятие другого пола. Ужасная путаница получается у этого молодого натуралиста. Он не знает, как выбраться. Его родители хотят разлучить его с его (внебрачной) женой и поэтому дают ему средства, если поедет за границу, сестру без него тоже не пускают, а тем временем жена не здорова и зовет его назад; а там делать нечего, нечего есть.   
     Был у Морозевича. Действительно оказалось, что ни жены, ни дочери его нет. Приглашал переселиться к нему, но я не согласился. Грубость, любование собой так меня от него отворачивают. Рад даже был тому, что жена не спешит ехать, может, начинает его бойкотировать и болезнь ее родственницы, может, тоже выдумана. Все же очень просим зайти к ним, когда вернешься. Выражал недовольство, что я не написал ему своего адреса и не мог прийти нас проведать.
     Вечер с 8 ½  провел в столовой пансионата. Несколько молодых людей расспрашивали о Японии и я увлеченно рассказывал и поэтому вышел оттуда только в 11-ть. Не хватило мужества сказать, что переезжаю утром, потому что старая так гостеприимна; дала мне молока или сливок к чаю, осыпает комплиментами, сетует, что будет скучно, когда я уеду и т.п.
     После ужина ждала меня пустынная комната. Зимний вечер еще усиливал чувство одиночества, которое уже более пяти месяцев не испытывал. Но и ты, моя милая, плохо проводишь эту первую ночь после расставания. Если не спишь в эту минуту, то прими мой долгий искренний поцелуй.  
      10/23. Вчера написал письмо маме, а сегодня отправил. Вышло короче, чем ожидал, потому что был очень уставшим.
      В сегодняшних газетах о столкновении поездов на ивангородской [деблинской] линии и я испугался, но вскоре убедился, что это несчастье случилось до твоего проезда; могло все же это задержать движение и повлиять на опоздание.
     Это письмо полетит к тебе прямо в Питер, ибо в Вильно ты бы его не получила.
     Приехали Зюки [2] и с ними провел вечер. Даже погрешил, потому что мы выпили по две рюмки вина. Зюк хорошо выглядит, но Марыся очень плохо. Хочет обратиться к врачам.
     День у меня был разорван, потому что я ходил то по делам Плоских [3], то по продаже билетов на концерт. Представь себе, что в кафе, куда я забрел для встречи с некоторыми лицами,   меня нарисовали. Заметил, сидя рядом со столиком с несколькими знакомыми, что кто-то на меня смотрит, потому что обычно я в это время  чувствую какое-то беспокойство. И действительно, нашел одного, кто меня упорно рассматривал. Но вместо того, чтобы он отвел взгляд, когда я начал на него уже посматривать, он быстро поднимал глаза и также внезапно опускал веки, так что мне он показался ненормальным. Только когда обратил внимание моего соседа, тот мне объяснил, что этот человек занят рисованием. Мой знакомый подскочил к нему и в руке увидел маленькую тетрадь с наброском. Подняли мы шум (правда, небольшой) и те быстренько убрались, оглядываясь на нас с выразительно недовольными лицами. Что это было – трудно сказать. Кельнер уверял, что это врач какой-то со своим сыном – художником, но возможно, что это злые австрийские души или даже из соседней страны. Ланды смеялся над этим и говорил, что у тебя будет приятный случай видеть вскоре меня в какой-нибудь юмористической газете, в какой-то необычной позе и окружении. Гори они синим пламенем. Терпеть не могу эти кафе и за один раз так влипнуть.
     11/24. Мой переезд вызвал переполох. Пани Якубовская [4] выражала сожаление, наговорила тысячу комплиментов и мне, а тебе кажется еще больше. Усиленно приглашает, чтобы заезжали к ней. Молодежь вроде тоже сожалеет, потому что им как-будто хорошо было с нами.
     Маленькая ты моя. Хорошо ли заботишься [о] себе? Здесь внезапно похолодало и становится все прохладнее. Только не простудись. Получил твою открытку и так обрадовался, что готов был всех целовать, но никого подходящего не было под рукой.
     Печалит меня, что сомневаешься насчет Вильно. Разве ты его должна миновать.
     Сегодня все утро бегал по своим и Плоского делам. Все больше тянет меня во Львов, потому что там легче получить место. Были два и очень симпатичные: одно в редакции газеты, посвященной эмиграции. Пишу сегодня письмо редактору, делая предложение если и не касающееся меня, то – Плоского.
     Панна Малиновская [5]  становится моей любимицей, обещает мне познакомиться в Париже с восточными народами и быть моей корреспонденткой в интересующих меня делах. Ее тетка посещает консерваторию в Кракове. Хочет узнать для тебя, малая, подробности.
     Оборвалась сейчас у тебя галицкая мысль и наверно с охотой возвращаешься сейчас к старому стилю жизни и к петербургским мыслям.
      Очень даже возможно, что получу заказ написать подлинный геграфическо– этнографический очерк (о гиляках и айнах), так что обязательно надо бы узнать в Питере у издателей – не сделают ли такой же заказ [6]. Надо только обговаривать все более детально. С издателями или сама или через кого-то определенного ты должна будешь поговорить и по другому вопросу, о котором тебе ничего не говорил перед отъездом, но об этом в следующем письме, теперь спешу послать хоть эти две четвертинки.
     Панна Ванда Хжонатовская [7] писала Ядвиге, чтобы узнала адрес Яся8, хочет ему написать. Допытываются об обещанных фотографиях.
     Сразу по возвращении в Закопане  переезжаем до Тужимы. Марыся грозится, что ждет меня работа по укладке и переносу. В Закопанном уже начались морозы.
     Хватит ли тебе, моя дорогая, денег? Постарайся как можно быстрее добыть что-то за рукописи и пока что не посылай.
     Обнимаю, тебя, моя малая,  твои со слезой зеленые глазки постоянно передо мной. Первой ночью были сновидения, но коротко. Видел только твою головку, спускающуюся с горы. Видел ее ясно, как живую. Приблизилась ко мне, поцеловала, я проснулся, а ты исчезла! А почему так быстро?
   Твой мучитель Бронислав. Всех твоих обнимаю.

                                                                                    [Краков], 27. Х. 1907 г.
      Маруся моя дорогая,

      два дня тебе не писал, будучи все время в вихре необычной для меня жизни. Сегодня решил пробегать уже последний день в Кракове и завтра уже обязательно еду в Закопане, потому что уже всех обошел, сделал то, что наметил, и уже так устал в постоянном общении с людьми, что хочу отдохнуть в закопанской тишине, где так легко оставаться одному по несколько часов или на лоне привлекающей мечтательные души природы.
     Ты, маленькая, наоборот наслаждаешься милым обществом своих и знакомых и чувствуешь себя все лучше и лучше под влиянием атмосферы столичной жизни. Радуйся, Маруся, утешай их, наших дорогих, уставших от работы и истосковавшихся по тебе.
     Расскажу тебе о своих встречах и странствованиях[1]. В тот же день, когда я послал тебе  письмо, я был довольно долго у Василевского [2], литератора, которого ты видела в Закопане. Его жену, большую симпатию Зюка, я знал уже давно, но у них был впервые. Просидел дольше, чем предполагал, потому что так приятно чувствовал себя в их обществе. Много также узнал практических вещей, которые могут пригодиться. Он уже давно пишет и живет только  литературным заработком. Пишет и по-русски. Безусловно, там он зарабатывает больше, но более тяжелые условия, надо иметь кого-то, кто ходил бы, добивался лично заказов, выколачивал деньги и т.д. Это все делает его сестра. На письма обычно не отвечают и мало чего можно добиться корреспонденцией.
     Так что видишь, моя дорогая, у тебя большое задание и без твоей помощи ничего бы не могло получиться. За рукописями надо обязательно ходить по несколько дней, потому что бывает, что через несколько месяцев они возвращаются с отрицательным ответом, с отказом. При заказах, правда, обязательно дают аванс.
     Но хватит тебе об этой жизненной прозе, ты уже готова отбросить письмо в сторону, тем более, если ты только что пела какую-то арию, уносящую далеко от тяжелых условий нашей жизни.
     Так что хочу тебе рассказать о том, что узнал относительно школ пения.
   Пани Василевская слышала много положительного о Львовской консерватории, но это так, общее. Больше тебя заинтересует такой факт. Родственница пани Малиновской [3] учится в Кракове у Лялевича [4] и Горбовского [5].
     Это молодая, лет 23 – 24 девушка с прекрасным голосом, высоким колоратурным сопран[о]. Еще в гимназии, которую окончила в Евпатории [6], мечтала о сцене и сейчас к ней готовится. Заканчивает в этом году и на какое-то время едет в Милан. Как видно, и Горбовский готовит артисток. Понравится, наверно, тебе и то, что панна Цертович так смущается, что еще в гимназии соглашалась петь из-за ширмы, никогда не поет при родственниках и старается даже не говорить об этом, редко случается, что поделится своими сокровенными мыслями. Она обучалась в Одессе, но после погромов вместе со своим профессором Лялевичем она и другие ученицы переехали в Краков. Возможно, познакомлюсь с ней сегодня  на концерте в пользу эмигрантов и узнаю новые подробности, потому что панна Малин[овская] не может ее хорошо расспросить по моей указке.


     Панна Ванда Хж[астовская]  писала своей сестре Ядвиге и просила адрес Яся, чтобы я имел в виду, что ее письма могут быть полезны для него. Оставляя окончательное решение твоей уважаемой персоне, все же подтвердил свое прежнее предложение и просьбу. Обе барышни ожидают фотографии, которые обещал твой сынулька .
     Вечером того же дня у Плоских были Зюки. Вспоминали тебя, делали разные предположения по поводу твоего посещения Вильно. Неужели ты проехала мимо? Как, моя баловница, твой кашель? Закончилось ли твое недомогание? В каком находишься состоянии перед [плеядой] твоих критиков – мамы, сестер, братьев. Напиши мне откровенно, потому что я очень беспокоюсь, что будут на тебя нападать, что, мол, мало поправилась, а в этом и моя большая вина. Не знаю, поверят ли, что в дальнейшем буду больше о тебе заботиться и следить, чтобы ты берегла свое здоровье. Может, только мне говорила неправду, будто поправилась при мне, а с некоторых сторон благодаря мне.
     Очень огорчила меня Зюкова. Она так плохо выглядит после приезда и наверно очень больна. Уже обращалась к одному врачу, и тот ей сказал, что надо делать серьезную операцию. У нее какое-то новообразование на матке и при помощи кесарева сечения должны ей это удалить. Однако после этого уже не сможет иметь детей. Это последнее меня печалит, потому что иметь детей былое ее давней и самой большой мечтой. Писала мне иногда об этом, когда мы были просто знакомыми. Такое новообразование иногда само усыхает и исчезает, но в более зрелом возрасте, а у нее есть опасение, что может разрастись. Сама еще не знает, что ей делать. Потому что главное ее желание – это стать детоспосоной и осчастливить Зюка потомком.
     Моя ты маленькая Маринка, если бы ты обратила должное внимание на эту сторону твоего здоровья, пока еще не поздно… Ты полуобещала, что посоветуешься, а может даже подлечишься, поскольку это будет удобнее там у своих.
      Наверно испытываешь немного нетерпения от моего ворчания, и не этого ожидала от моих писем. Извини, как это уже делала  не раз благодаря своему пониманию и читай дальше, не хмуря чело, которое по братски целую.  
     Был на второй день у Шиманского [7]. Приятный и дружественный человек. А бедный сын его действительно как засушенная тень, слабое эхо своего несколько странного отца. Я застал их за чаепитием полуодетых. Кроме самовара и булок на столе стояла большая кастрюля капусты. Уплетали ее вместо масла и сыра. Я добыл у Шим[анского] его новеллки  в немец[ком][!] переводе для японцев. Узнал, что у Шиманских богатые средства. Живут очень даже не скупо, занимают четыре комнаты и тратят большие средства на собирание педагогической библиотеки. У них уже более 2000 томов, среди них много редких и дорогих книг. Однако, что касается помощи Плоскому и нахождения для него работы, то мало чего я добился: обещание, что поговорит с тем, другим. У меня  и у самого есть виды на какую-то более постоянную работу, при редакции, в библиотеке или в музее, но прямо об этом не говорю. Если бы нашлось что-либо для Плоского, то мне могли  бы выкомбинировать,  для кого что было бы более соответственное.
      По этому делу  я зашел к одной барышне Околович, ее брат [8] имеет большие связи во
Львове и недавно подыскивал кого-нибудь для помощи в новом издательстве «Polski Przegląd Emigracyjny». Задурила мне голову эта барышня, потому что немного не в себе  и не знаю, искренне ли, но прониклась моей пропагандой о сближении с Востоком  и теперь рвется в Японию. Просит у меня рекомендаций и советов. Собирается поехать в Японию на несколько лет. Обещает, что приложит все старания, чтобы мои планы осуществились.
     Эти визиты в конце города и довольно длительные, они разбили мне день и помешали пообедать. Пошел уже прямо к Ландам чтобы уложить вещи. Они меня очень стесняют. Многое взял бы даже на месяц, но так не хочется таскаться с этим туда-сюда. Действительно, неопределенность нашего пребывания даже на протяжении зимы дает о себе знать и даже создает неудобство. Предпочитал бы даже оставаться на период твоего отсутствия  в Кракове, потому что здесь мог бы упорядочить дело с валиками. Не получил до сих пор фонографа и наверно это снова будет отложено на неопределенное время.
     Моя красавица, как там поправилась твоя жизнь? Получаешь ли нагоняй за то, что забросила эстетику по отношении к своей личности?! А может поймут, что и эта праздность буйно произрастает, когда остаются в стороне другие стороны  сложной и нелегкой жизни интеллигентного индивидуума в наши критические времена? Хочется мне верить, что они понятливы, как и то, моя дорогая, что на мне в этом смысле не очень выигрываешь. На определенном расстоянии издалека, может, быстрее убедишься, что я не являюсь stretyczałym [!] или одичавшим человеком, а только спокойно соглашающимся с неизбежностью, давящей небогатого человека.
   Вчерашний  день  прошел  снова  в  визитах.  Лимановского [9]  наконец поймал в журнале  «Naprzodzie». Очень старичок жалел, что не познакомился с тобой, очень сердечный и очень хорошо вместе с тем выглядел (Шиманские просили переслать тебе приветы). Очень был рад, что ты литвинка. Если бы мы поселились во Львове, он заехал бы к нам, потому что хочет порыться в тамошних библиотеках и там побыть с неделю.
   Познакомился несколько поближе с Герингами [10]. Лекции его идут, но в «польских Афинах», как он говорит, очень мало истинных афинян. После окончания своих лекций мечтает поехать в Закопане, если будет хорошая погода. А она постоянно оправдывает наши надежды. Снова тепло, а небо ясное, лазурное; ночи тихие, лунные.
      Вчера вечером был у нас твоя симпатия Кон [11], сидела и моя любимица панна Малиновская, а потом была и Зюкова. Провожал ее домой, но заставила меня зайти в  кафе на чашку чая, в «Secessji» [12].
     Когда я возвращался домой, было уже полдвенадцатого. Краков спал сном добрых, ничем не потревоженных людей. На рынке, всегда прекрасно смотрящемся в ясную ночь, встретил несколько марширующих и поющих «Марш Домбровского» академиков [13]. Они группировались у памятника Мицкевичу и здесь с непокрытыми головами прекрасный хор пел «Боже, что Польшу…». Я остановился у Сукенниц и прислушивался к столь ублажающей меня сцене.
     Любовь к Родине в постоянном сочетании с этим искренним и глубоким чувством печали (но не с наглостью, не с дерзостью, не с непониманием и с ненавистью все и вся, что им чуждо), меня всегда очаровывает. Такое чувство возносит человека, может родить уважение к нему. Это была студенческая народно-демократическая молодежь, которая возвращалась с университетского собрания. Не верилось, чтобы все эти, так сильно болеющие за свой издерганный край, слепо пошли за предводителями [вожаки политических приверженцев] – народно- демократических политиканов.
     Марыся, маленькая моя слабенькая девочка, как ты переносишь холода? Не мерзнешь ли ночью? Долго я не мог уснуть, думая о тебе, а ноги тем временем должен был отогревать, чтобы хоть несколько приблизить их к температуре тела.
     Уже сегодня я собирался поехать в Закопане, но хотел сходить на народное собрание, собранное Гуцюком Вруб[левским] [14] и другими по вопросам проституции. Это первоe собрание, созванное по этим делам в Галиции. До этого времени притворная стыдливость, фальшивая красота не позволяли властям [!] дать подобное разрешение.
     Дебаты были горячими. Прекрасно говорил доктор Бобровский [15], социалист, вникающий в эту проблему несколько глубже, чем Гуцюк. Последний не касается подводных камней этой общественной болезни – порочного общественного строя. Однако как человек, преданный своей работе, верит, что побуждением характеров, обычаев ли можем залечить наши социальные раны.  Если будут более точные решения, то пошлю тебе или оставлю до твоего приезда.
     Наступит же он, Мария? Однако не стесняйся, маленькая, если по каким-либо причинам посчитала ненужным ко мне возвращаться. Помнишь, однажды в Карлсбаде, всю ночь я проплакал и прогрустил,  борясь сам с собою от мысли, что то счастье, которое ты мне дала, когда-нибудь сама у меня отнимешь. Превозмог себя и решил, что должен перенестиудар как можно спокойнее. У тебя есть свобода выбора … , но тем временем, пока ты мне не вынесла приговор, крепко тебя обнимаю и люблю так жарко, сильно и долго; целую твои прекрасные, хотя и большие, губки. Твой Бронись.
   Целую ручки маме, Зосю, Зеню, Яся, Юлька, Леона обнимаю.

---

   № 4. Дата "14/27 октября 1907". В левом верхнем углу стоит номер письма "II".

[1] В автографе: “perygrinacjach”.
[2] Леон Василевский (1870 – 1936) – писатель, историк, политик, связанный с Юзефом Пилсудским, один из создателей и член ППС (PPS), редактор "Przedświtu"..
[3] Более точных данных, касающихся Малиновской и ее родственницы Цертович, ученицы краковской консерватории, не удалось установить.
[4] Ежи Лялевич (1875 – 1951) – пианист, композитор, педагог, в 1902 – 1905 гг. – профессор высших курсов игры на фортепиано в Одессе, в 1905 – 1912 гг. в консерватории Музыкального Общества в Кракове, где подготовил 28 пианистов; после отъезда в 1921 г. в Буэнос – Айрес был профессором игры на фортепиано в Национальной Консерватории.
[5] Мечислав Горбовский – профессор музыкальной консерватории в Кракове; в автографе здесь и ниже ошибочно: Хробовский.
[6] Здравница в Крыму у Черного моря, старинная крепость скифов, в ХV в. резиденция крымских ханов, в 1783 г. присоединена к России.
[7] Адам Шиманский (1852 – 1916) – писатель, редактор, сибиряк, с 1903 г. в Кракове вел педагогическую деятельность. Сын Адама, Ян Шиманский (1881 – 1953) унаследовал по отцу педагогическое книгохранилище, перевез в Варшаву и соединил со своей библиотекой. Богатое книжное собрание после варшавского восстания было сожжено немцами.
[8] Юзеф Ян Околович (1876 – 1923) – публицист, общественный деятель, редактор журнала “Polski Przegląd Emigracyjny” (Львов); его сестра – это, видимо, Станислава Околович (1870 – 1923) – учительница, с 1906 г. связана с радикальным просветительским движением в Кракове, вела частную начальную школу, сотрудничала с Х. Радлинской.
[9] Болеслав Лимановский (1835 – 1935) – участник январского восстания, историк, публицист, общественно- независимый деятель, тесно связанный с Юзефом и Брониславом Пилсудскими.
[10] Зигмунд Самуэль Геринг (1854 – 1931) – экономист, публицист, сибиряк, деятель ППС, революционной фракции в Галиции; осенью 1907 г. выступал с лекциями о научном социализме.
[11] Феликс Кон (1864 – 1941) – публицист, издатель, сибиряк; в 1907 г. читал лекции в Кракове, с 1917 г. находился в большевистской России
[12] Кафе “Secesja” было открыто в конце ХIХ в. в угловом здании на ул. Висльной и св. Анны. После смерти И. Скотницкого (1906) домом владел Фридрих Баньский. Нынче Универмаг.
[13] Видимо, одна из многих патриотических манифестаций народно-демократической молодежи Ягеллонского Университета, связанная с созданной в 1905 г. студенческой организацией “Zjednoczenie” (Объединение); ее президентом был проф. Казимеж Моравский.
[14] Августин Врублевский – врач, пропагандировал идею морального возрождения в Польше, борьбу с алкоголизмом и проституцией; во время пребывания в Кракове издавал журнал “Czystość” («Чистота») – двухнедельник (1907 – 1908) и ежемесячники “Przyszłość” u “Przyszłość dla ludu”. В письме Пилсудского, написанном из Кракова (21. ХI. 1906) к японскому приятелю Футабатеи Шимеи читаем: «Один мой старый коллега, доктор Врублевский, воюет с пьянством и аморальностью. Организует встречи, общества моральной помощи и т.д. Очень заинтересован таким же движением в Японии. Не могли ли бы вы попросить, чтобы соответствующие общества прислали сюда свои издания – отчеты о деятельности». См. M. Ciesielska. Bronisław Piłsudski i Futabatei Shimei w świetle korespondencji [...]. Stęszew, 1994. S. 120.
[15] Эмиль Бобровский (1876 – 1938) – краковский врач, член ППС, полк. WP (войско польское), с 1930 сенатор РП.

---

                                                                                                           Закопане, 29. Х. 1907 г.
     Милая Марысь,

     благодарю тебя за твое письмо из Варшавы. Сразу же после приезда помчался в корчму. Потом на почту и там получил твое первое длинное письмо. Представил тебя, маленькая ты моя девочка, бредущую по огромному городу, грустную, одинокую, «не любимую»… Чувствовал за тебя обиду в подобной ситуации, но одновременно было чувство удовлетворения, которое стыдливо  пробежало  через  моё  сознание.  И  сама ты в  этом виновата, потому что в письме призналась, что недавно лучше и теплее вспоминала обо мне. Я всегда до глубины души рад, когда вижу, чувствую твое признание, что тебе со мной хорошо. Уже однажды я тебе говорил, помнишь, в темном сосновом лесу, в который мы свернули с ул. Замойского поздним вечером, что мне тяжело сознавать, чувствовать, постоянно переносить единственно твое посвящение мне. А сознание, что замученный жизнью, надломленный человек, я еще способен дать капельку счастья моей любимой, меня возносит, укрепляет желание работать, бороться с жизненными преградами, дает божью, бодрую укрепляющую дух роскошь.
    Теперь не можешь жаловаться на одиночество. Но и привязанности, различные почести принимаешь безмерно. Придет ли тебе в голову подумать в такие минуты о твоем Бронисе? Не покажется ли его любовь слишком серой, неэффективной, неудовлетворяющей?
      Прости, Маринка, что тебя заражаю своим  тяжелым сегодняшним настроением. Понимаю, что это временное изменчивое состояние. Вместо того, чтобы радоваться, одновременно вливаю и яд сомнения. Это выражение печали, так часто, знаешь же хорошо, меня беспричинно посещающей, впервые со времени твоего отъезда так сильно угнетает мои мысли и сердце.
    Со вчерашнего вечера, с того времени, когда я поселился в нашей пустынной, холодной квартире [1], я сегодня совершенно один. Согревался я долго под двумя твоими одеялами, не мог долго заснуть, читал Зыха грустный рассказ "Расклюют нас круки и вороны" [2] Кроме пустоты, такой досадной в квартире, где, помнится, была более веселая жизнь с дорогими мне людьми, угнетает к тому же сумасшедший беспорядок, холод и влага,  проникающие извне через неплотно закрытые окна. К тому же погода изменилась. Накрапывает осенний дождь. Стальные, темные тучи легли на вершины гор, иногда издалека доносится печальное завывание ветра.
     Газдзина сварила мне на завтрак яйца и дала молока, потому что Зоси уже нет. Не хочется мне идти на обед и вообще не тянет меня к людям. В конце-концов   пойду только к Маринютке [3]. Она хорошо себя чувствует, постоянно идет на поправку. Пани Гавликова, котрую встретил вчера вечером на улице и которая издалека громко меня позвала "Пан Бронись", очень довольна протеканием болезни и  душевным состоянием Маринютки. Согласилась, чтобы ей сделали еще одну операцию, лишь бы только еще быстрее выздоровела. Вчера занимался утряской различных дел, накопившихся после приезда в Закопане, так что был у Сирков [4] и Кучевских [5]. Расспрашивали о тебе, просили передать поклоны.  
     Твои комбинации и халаты висят на месте, вздыхают, когда их хозяйка милостиво соизволит их надеть на свое тщедушное тело. Кашель у меня совсем прошел в Кракове и думаю, что здесь его не приобрету, потому что буду беречься, это я тебе обещаю, моя королева. Но и от себя прошу тебя, моя малая, чтобы ты обратила внимание на недомогания и продолжала пить карлсбадскую соль, а может и ту воду, которая так помогла пани Борачевской [6] и была рекомендована проф. Пареньским [7], известным во всей Польше.
     Уже с завтрашнего дня начну ожидать от тебя писем и газет из Петерб[урга]. Очень меня интересует, как тебя встретили твои, Ясь, знакомые. Все ли знают об изменении твоего положения? Не будешь ли чувствовать себя несколько неловко? Какие будут твои визиты ко всем тем, с кем будешь видеться в моих интересах? Я тебе таких заданий понадавал множество, не будет ли тебе это обременительно? И все же, Маринца, нужно будет тебе втянуться в эту миссию. Думаю, что много времени мне бы понадобилось, чтобы я сам смог все это сделать. Вчера получил очень неутешительное письмо с Востока. Очень мне не советуют выезжать [в Россию]. Там господствуют доносы. Самые подлые люди, занимающиеся этим, всесильны, они принуждают даже администрацию к бесправным актам, потому что находятся в контакте с Петербургом и черносотенная [8] атмосфера берет верх. Недавно врача [9], который во времена вольности написал статью о Манифесте 17 октября, а теперь возвращался во Владивосток, лишили прав и сослали на 5 лет в Якутию. Гражданская прокуратура не нашла никакой вины, а доносчики писали в Питер и оттуда пришло распоряжение передать врача военному суду, который его и осудил. Ничего лучшего и мне не обещают. Удивительно, что до сих пор мне не отвечают по делам паспорта. Какие твои планы были в Варшаве? Очень меня это интересует. Ведь от этого будет зависеть место нашего пребывания.
     С панной Цертович, той, которая учится в краковской консерватории, я познакомился на концерте в пользу эмигрантов. Она, возможно, твоя соперница. Молодая, очень стеснительная, мало и очень неохотно рассказывала, что Марсо [10] никуда не годится, что несколько месяцев у него занималась, но бросила, потому что портит голос. А Горбовским довольна. Проходит с ним сама оперы, но одна. Опер не готовят целым классом. Про Львов ничего не знает. Напиши мне, Мария, писать ли мне пани Краузовой [11] или Львов совсем исключен из твоих планов? Что же касается меня, то меня во Львов очень тянет. Там все говорят, легче всего мне будет найти работу – или в редакции или в музее, в библиотеках. Но пусть это не перечеркивает твой выбор, который намного важнее. Ибо мне и в Кракове во сто крат лучше, чем на Сахалине, а с тобой, мой ангел-хранитель, везде мне будет хорошо.
     В Вильно тебя очень ждали, писали об этом Маринютке. Как огорчились, когда ты миновала Виленко. В таком случае напиши им, моя дорогая, письмо, хоть коротенькое, но объясняющее причину. Однако мне хочется верить, что ты виделась с моими, которые тебя будут любить не только из-за меня, но тебя саму. Не думай, моя столичная розочка [!], что тебя способны оценить только россияне [12] Такая уверенность у тебя иногда проявлялась. Есть у тебя  и здесь искренние поклонники, а если бы ты больше  и ближе узнала людей, то, будь уверена, количество друзей и за пределами угрюмого Питера значительно бы возросло.
   Держи путь, Мася, в оперу и напиши, с кем была, что слушала. Когда первый раз запела? И что для этого избрала? Там, наверно, тебя быстрее, чем здесь заставили, чем я был способен добыть прекрасные звуки из твоей груди, которая и сама так сильно нуждается в издании волн гармонии, уносящих нас в мир мечты, далеких, недосягаемых идеалов…
   Не хочется ничего делать. Холодно. Мерзнут руки, и ты будешь удивляться моим кривым буквам. Марутка, будь веселой и здоровой, легко тебя обнимаю (потому что от сильных объятий у тебя всегда болят косточки), но крепко целую головку, руки и лебединую грудь.
                                                                                                       Твой Бронись!

   Пиши мне как можно больше подробностей из твоей жизни. Всех твоих обнимаю. Маме целую ручки. Жду писем и распоряжений королевны. Адресуй письма Тужиме, потому что наверно перееду на этих днях.

---

   № 5. Дата: “Закопане 16/29 октября 1907”. В левом верхнем углу дан номер письма: "Ш".                                 

[1] В конце октября 1907 г., после отъезда из Кракова в Закопане, Б. Пилсудский на несколько недель задержался в небольшом доме Даниеля Гонсеницы (дорога до Поронина, с 1927 г. ул. Я. Каспровича, 32), где раньше проживал с Жарновской  и Зюками (Марией и Юзефом Пилсудскими).
[2] Рассказ С. Жеромского (псевд. М. Зых); "короткая статья" Зыха под названием «Сон о падении» (изд. Краков 1906 г.) переведен на русский М. Жарновской, в письме от 8. III. 1908 г. Пилсудский послал Футабатею Шимею "со специальной просьбой […], чтобы перевел на японский язык"; см. M. Ciesielska. Оp. cit. S. 275.
[3] Мария из Лада-Заблоцких Пилсудская (ум. 5. IV. 1911 г.) – жена адвоката Яна Пилсудского, младшего брата Бронислава и Юзефа, в семейном кругу называли Маринюткой; почти 2 года (1907 – 1908) жила в Закопане, где лечил ее Ян Гавлик, хирург, директор Закопанской больницы (1900 – 1902); похоронена на кладбище Росса в Вильно.
[4] Вацлав Серошевский, псевд. В. Сирко (1858 – 1945) – писатель, этнограф, сибиряк, с 1899 г. женат на Стефании Миановской. Исследователь айнов на Хоккайдо совместно с Пилсудским, автор его биографии, а также тесно сотрудничавший с Юзефом Пилсудским, его биограф.
[5] Антони Кучевский (1870 – 1941) – рожд. в пов. Свенцены, обществ. деятель в годах 1906 – 1912 главврач Дома Здоровья Братской Помощи в Закопане (ул. Сенкевича, 8), где летом 1907 г. – по возвращении из Карлсбада – Б. Пилсудский и М. Жарновская провели несколько месяцев. Кучевский и его жена Юзефа из Антоновичей (1875 – 1948) умерли в Закопане и похоронены там на новом кладбище.
[6] Станислава Бурачевская – родом из Литвы, знакомая Б. Пилсудского.
[7] Станислав Пареньский (1843 – 1913) – участник январского восстания, врач-терапевт, проф. Ягеллонского Университета, главный врач больницы св. Лазаря в Кракове.
[8] Черносотенцы – крайняя правая группировка, организовали в России еврейские погромы, подавляли рабочие демонстрации и крестьянское движение; «черной сотней» называли различные полицейские организации, созданные для борьбы с революцией 1905 г.
[9] Наверное доктор Шеболдаев – в своей статье писал об октябрьском Манифесте (17. Х. 1905 г.), в котором царь Николай 11 обещал дать жителям России конституционную свободу.
[10] Юлиуш Марсо – профессор оперной школы консерватории в Кракове; 29. IV. 1907 г.  его ученики при участии Академического хора организовали представление "Гальки" Монюшко и показали в городском театре 19. VI. 1913 г. оперу Гуно «Фауст».
[11] Мария Катажина из Гольдштейнов Келлес-Крауз (1873 – 1943) – пианистка (ученица Т. Лешетыцкого), педагог, деятель ППС, жена Казимежа Келлес-Крауза, похоронена на Лыгановском кладбище во Львове.
[12] Мария Жарновская долгие годы была тесно связана с русской средой "столичного" Петербурга, польская культурная и светская жизнь не вызывала у неё большого интереса, чаще всего сотрудничала с польскими и российскими левыми организациями.

---

                                                                                              Закопане, 29. X. – 31. X. [1907].
     Моя миленькая невеста,

     cегодня я отправил тебе письмо, но хочу еще перед сном написать тебе несколько слов. Узнал я от Маринютки, что ты заезжала в Вильно [1] и гостила там два дня. Я так этому обрадовался, что сразу же повеселел. Мысли помчались так стремительно через пространство, отделяющие меня от Тебя, поносить на руках, поцеловать, чтобы ты аж закричала от радости и страха. Молодец, умная ты девочка! Исполнила все, что задумала и наверно теперь с еще большим удовольствием находишься в теплой комнатке, окруженная самыми близкими. Вот тебя, наверно, разрывают. Скажи мне правду, что больше говорят, ты, а они все тебя слушают или ты их расспрашиваешь, а они отчитываются, что случилось за время твоего отсутствия. А Яську [2] наверно уши немного по-матерински надерешь, что так в последнее время разленился и не писал. Если бы это было не только в сказках – летать на ковре, то бы, наверно, полетел в закопченное отвратительное гнездо бюрократов и нашел бы вашу Конную улицу. Через дымоход спустился бы в вашу комнату и, притаившись, слушал бы, а ночью только тебе единственной открылся бы на миг. Маруся! Поцелуй меня! И разреши немного поработать.
     30/Х. Ожидал письма, но безрезультатно. Начинаю о тебе беспокоиться, хотя разум говорит ждать до утра. Высчитываю на пальцах для уверенности, на который день должно было прийти письмо и предполагаю, что только послезавтра после приезда могла бы ты написать. Как досадно это полное неуверенности ожидание без возможности [что-то] сделать, как-то помочь подействовать на ускорение! [3]
     Тужима подгоняет, чтобы скорее переезжал к ней: комната на втором этаже приготовлена. Чистая и довольно светлая, только уж очень маленькая. Хорошо мне и здесь иногда. Особенно в дни, когда светит солнышко, наша комната так мила, напоминает мне столько блаженных минут. Твой диванчик только пуст…
     Вчера с Маринюткой играл в карты и сильно ее обыграл. Смеялась и заверяла, что Янек ее больше вспоминает, чем ты меня. Не хотелось в это верить, однако все возможно. Сегодня у нее чуть не заснул, так мне стало трудно, когда начала с женой врача [Гавликовой] сравнивать галицкую и литовскую кухню и еду.
     Сегодня я читал и написал несколько писем, написание которых откладывал уже  с незапамятных времен, как не очень приятные, потому что с просьбами о материальных проблемах – к Ландыху и в Америку – о покупке валиков, айнских вещей, фотографий, собранных материалов; а также во Львов к редактору журнала «[Polskiego] Przeglądu Emigracyjnego».
     Что же касается популярных описаний из жизни сахалинских туземцев (гиляков и айнов), то нужно обратиться через Ювачева или прямо в соответствующие издательства, потому что не знаю, поможет ли кто другой. Штерн[берг] [4] всегда является противником популяризации, да и связи такой нет. А эта работа на этот раз является самой легко исполнимой. Даже я очень склоняюсь к начинанию писания даже без заказа из Варшавы и из Петерб[урга], и сдерживает меня мысль, что жаль будет напрасного труда. Теперь издательское движение ослабло и вещь может лежать годами, а вкладывать в таком случае труд обидно и невозможно.
     У Тужимы целая куча нот для пения, но в Кракове. Поскольку ее дочери совершенно не поют, то я хочу ее попросить, чтобы выписала. Может там найдутся нужные тебе оперы.
      Дорогая Мариню, холодно мне и тоскливо, не могу тебе перечислить всех тех нежностей, которые мысленно тебе посылал я тебе за сегодняшний день, много, много; если они даже в пути и «остыли», как ты говоришь, все равно должны тебе составить приятность.
     Доброй ночи, любимая! Где, мала, ты спишь? Какие видишь сны?
     31.(Х). Самая дорогая Мариню, ты чувствуешь, как мне тоскливо. Снова письма, на которое наверняка рассчитывал, нет. Таким чувствовал себя угнетенным и покинутым, что не способен был ни писать, ни читать. Со страхом отгоняю сверлящую мозг и сердце  тяжелую мысль, что бы я делал, если бы мне вновь пришлось вернуться в одинокую жизнь. Куда идти, что делать, зачем? За несколько месяцев нашей совместной жизни ты дала мне столько счастья, сердце почувствовало себя таким полнокровным, будущее ясным, сегодняшний день приятным, зовущим, а об этом тяжелом, что пережито, право, не помнилось. Начиналась жизнь заново, и какую же сильную опору ты мне давала своей дружбой, желанием понять меня, своей нежностью, объятиями, до того мне не ведомыми, искренне любящей женщины. Шаткое, непостоянное здание, которое сам я старался слепить из развалин своей раздвоенной души с твоей помощью, уже возносилось увереннее, фундаментальнее и выше. Постоянно уже рассчитывал на двоих, не задумываясь уже над тем, что потом сам один буду таким беспомощным.
     Марысю малая, если только можешь, отзовись, не мучай меня, дорогая, молчанием. Не можешь собраться на длинное письмо, то хоть открытку мне пришли, чтобы я знал, что ты здорова, чтобы из нескольких фраз я уже смог бы делать выводы о твоем настроении, о твоих занятиях и планах Не буду тебя больше мучить своими жалобами, хотя сегодня ни на что другое не способен. Куда-то исчезли терпеливость, обещанное спокойствие, мужество воспринимать тяжелые испытания.
     Заканчиваю, потому что поезд сейчас отправляется. Целую тебя горячо и как милостыню умоляю о письмеце, о нескольких теплых словах.
                                                                                   Твой Бронись.
   Будешь смеяться и скажешь, что я еще "шестиклассник".
   Обнимаю всех наших. Маме целую ручки. Мариня, я хотел бы так крикнуть, чтобы ты меня там услышала и утешила.

---

      № 6. Дата: "Закопане. Крупувки «Hygea» 16 – 29. Х. – 18/31 ноября". В левом углу дан номер письма "IV".
                                                                                                                                                                               
[1] Мария Жарновская после отъезда из Кракова (22. Х. 1907г.) в Петербург, задержалась в Вильно, где проведала Адама и Яна Пилсудских, Зофью из Пилсудских Каденацы, Стефанию Липман и Людмилу из Хомичей Коплевскую, тещу Юзефа Пилсудского. Покинула Вильно 26 октября.
[2] См. примечание 8 к письму 3.
[3] Иван Павлович Ювачев,  псевдоним И.П. Миролюбова (1860 – 1936 [по новым данным И.П. Ювачёв умер в 1940 г. – ред.]) – офицер Черноморского флота, приговорен к смертной казни, замененной 15 годами каторги. Летом 1887 г. с большой партией заключенных, в т.ч. Пилсудским, вывезен на Сахалин. Поначалу
оба каторжника вместе жили в деревне Рыковское и работали на метеостанции. После 1897 г. жил с женой в Петербурге, участник географических экспедиций, автор религиозно-публицистических публикаций.
[4] Лев Яковлевич Штернберг (1861 – 1927) – российский антрополог и этнограф, ссыльный, на Сахалине познакомился и увлек Б. Пилсудского этнографическими исследованиями. С 1899 г. связан с Петербургом, работал в Музее Антропологии и Этнографии АН, был секретарем комитета по делам исследования Средней и Восточной Азии. Письма Б. Пилсудского к Штернбергу опубликовал В.М. Латышев, см. Б. Пилсудский «Дорогой Лев Яковлевич…». Письма Л.Я. Штернбергу 1893 – 1917 гг. Южно-Сахалинск, 1996. 

---

                                                                                                 [Закопане], 2. XI. – 3. XI. [1907 г.]
 
    Дорогая Марыся,
     неуверенность так меня угнетает, что не могу ничего делать, даже с трудом буду писать. Два дня бегал, встречал почтальона, заходил к Тужиме, Маринютке, постоянно интересуясь письмами от тебя, думал, может, на их адрес написала. Целый рой предположений, одно другого болезненнее, овладел моей душой и не могу избавиться от опасений за тебя. Послал телеграмму и вскоре жду срочного ответа.
     3/XI. Моя ты дорогая Марысенька, письмо твое наконец [!] дошло до меня и я сейчас нахожусь если не на седьмом небе, то близко где-то. А я так сокрушался, может, и без должного повода. Испугал вас телеграммой. Я сам действительно сходил с ума. Все ночи спал плохо, а в последнюю преследовали меня ужасные сны. А когда просыпался, то появлялись какие-то вражеские страшные чудовища, которые твердили мне, что с тобой что-то плохое случилось. И все мне казалось таким возможным, вероятным. Моя ты любушка, однако же меня предчувствие не обманывало, что тебя что-то донимает, что у тебя есть повод для страдания, что черные духи стремятся если не похитить тебя, то окутать темной мглой, затуманить твои глаза, так мне недавно улыбающиеся и радующие твоего униженного министра, теряющего голову без своей королевы [!].  
     Не поддавайся, Маринка, тяжелым думам, внеси там у своих как можно большее спокойствие, радость. Вообрази себе, что я тебя сердечно целую в губки, потом твою малую лапку и стань серьезной, потому что будем обсуждать более серьезные проблемы.
     Так значит, получила письмо от мужа [1]. Знаешь, я не раз хотел тебе предложить написать от нас обоих [!] совсем откровенно, но поскольку ты всегда была далека от желания легализовать нашу связь, то я не хотел упорствовать, как и в других вопросах. Впрочем, это твоя слабая сторона – боязнь поддаваться напору, даже наимилейшему. Я хотел быть только советчиком, приятелем, а не собственником, господином, а тот путь, предлагаемый мной, мог показаться желанием как можно быстрейшего овладения, стать для тебя новым тираном.
     Но уже случилось и случилось иначе. Думаю, что это легко было предвидеть, что муж твой узнает прежде всего от Яся [2]. Сама ты тоже считала, что он захочет воспользоваться позицией свободного человека и завести новые отношения и для него безусловно нужна легализация положения.
     Что касается способа, каким хочешь ответить  мужу и что будешь в этом случае делать, то думаю, хотя у тебя самой хватит такта и рассудка, однако советовал бы поговорить с каким-то юристом, могла бы ему поручить вести это дело, потому что кажется, что оно не простое и не скоро решается. Но постоянно самой вести переписку, думаю, не испытываешь большого удовольствия. Кроме того, в этом деле есть две стороны: гражданско-материальная и церковно-правовая. Все это тебе объяснят.
     Моя ты золотая, дорогая Марыся. Ты не должна печалиться и поддаваться страхам озабоченной,  любящей тебя мамы о предстоящем твоем будущем! Разве ли одни живем с труда, или уже совсем трудовая жизнь непереносима. Правда, что очень избалована, изнежена своими прежними годами, и что хуже – еще слабая и не совсем здорова, но доказала, что тяжелые условия труда более года не угнетали тебя. Неужто только зло будет стоять на нашей дороге. Моя маленькая девочка, и я же еще все же на что – нибудь способен. Если будет нужно, то сброшу с себя гордость и возьмусь за какую-нибудь работу, лишь бы можно было жить нам вдвоем. Это будет нелегко и не потому, что не умею работать. Я был способен от утра до поздней ночи проводить в работе многие годы, теперь испортился. Но с этим я справлюсь. Несколько горше, что общие условия мало способствуют возможности легко найти способ зарабатывать  на хлеб. Здесь не Восток и не Россия, где более высокое жалование и большая потребность в людях, даже недостаточно квалифицированных. Но при большей энергии и поисках, при использовании всяких возможных связей, наверно, удастся достичь цели.
     По этой проблеме будем еще не раз говорить и советоваться. Жду какого-то ответа из Львова. Но для меня важно, что смогу выбрать. Хочешь ли попробовать себя на сцене или обязательно продолжать в этом направлении учебу. Может быть, кого-то поискать, кто бы одолжил определение на окончание твоего обучения [3]да мечтаю о Японии, но пугает меня то, что она слишком далека от наших и было бы слишком тяжело и им и себе. Но на всякий случай я написал своему приятелю, спрашивая, не могли ли бы мы оба найти там заработок [4].
     Ты договорись со своими знакомыми, не могла бы  ты иметь оттуда заработок, это было бы лучше всего, надо бы поговорить об этом. Зиняка [5] тоже в этом направлении потормоши.
     Ты, малая, нездорова, видимо, дорога и резкая перемена климата тоже оказали влияние. Однако старайся поправиться. Не поддавайся настроению и делай то же, что делала бы здесь, а значит ешь все и больше, пей карлсбадскую воду. Я написал Зиняку, чтобы дал тебе 25 рублей, которые он мне остался должен с лета. Это пока. А потом старайся получить деньги за рукописи. И получить заказ обязательно с авансом и на дальнейшее налаживать связи с редакциями и издателями. Это делается только так. Нужно воспользоваться протекцией. Можешь смело говорить, что человек требует и все тут. Друзья же должны в этом поддержать. Зиняк тоже должен был мне когда-то помочь в этом деле через пани Ладыженскую [6].
     Пишу только о столь прозаичных проблемах, а уже приближается отправление поезда. Письмо должно быть сегодня отправлено обязательно
     Как же ты меня обрадовала, Маринка моя, мчался как пуля после получения письма, на которое охотился на улице полтора [!] часа.
     Уже потом поговорю с тобой, об этом несправедливом названии себя – препятствии для меня. Ах ты, ребенок! Разве ты не видела, что я при тебе ожил? А сама любовь, моя дорогая, разве это не жизнь?! Так для чего же жить? Где же более высокий смысл нашей борьбы с собой, чем именно эта общность душ и сердец, ласки и забытье об неумолимом конце…
     Нет, Марыся, не обвиняй себя. Ты не видела, что я делаю и каким бываю, когда остаюсь наедине с собой, вот поэтому на себя наговариваешь. Я уже тебе говорил, что продуктивность моего труда когда ты бываешь со мной, намного выше. А об активности, которую я обрел с тобой, даже Зюкова сегодня говорила.
     Грустно мне, что дома у вас угнетающая атмосфера. Хочу еще написать маме. Но я доволен тем, что знаю о тебе, что ты свободна и не больна. А теперь целую тебя, дорогая, искренне любящий тебя Бронись.
     Твоих обнимаю.
     А тетя [7] и Зуля [8] в восторге от тебя. Тетя не может найти слов от восхищения, чтобы описать, как тебя любит. Зуля пишет,  кроме всего, что в восторге от звучания твоего голоса. Пиши мне хоть немного, но о многих вещах.

---

   № 7. Дата: "20. Х. ст. стиля – 21. ХI. нов. стиля". В левом верхнем углу дан номер письма: "V".

[1] Мария Баневич, два года спустя после ссылки Б. Пилсудского на Сахалин, в 1889 г. вышла замуж за Яна Н. Жарновского; после ухода от мужа жила с матерью и сестрой Зофьей (Петербург, ул. Конная, 5). Роман с Пилсудским заставил мужа отрегулировать дела. В письме от 27. Х. 1907 г. адвокат Зигмундт Рымович писал Жарновской: "П(ан) Ян просил меня увидеться с вами с целью обсудить важные вопросы, касающиеся ваших семейных отношений".
[2] Ян Жарновский, после того как родители разошлись, жил с отцом в Петербурге; в конце июня – начале июля 1907 г. он отдыхал в Карлсбаде, где в это время вместе с Пилсудским  находилась его мать.
[3] Предложение сформулировано неясно. Как кажется, речь идет о проекте, чтобы Пилсудский взял кредит на артистическое обучение Жарновской. В связи с ее категорическим сопротивлением Бронислав "запустил" все-таки обреченные на неудачу помыслы.
[4] Думая об этой экзотической поездке, уверял дружеского ему Футабатея Шимея, что желает "посетить Японию", а жена тоже хочет "увидеть страну, о которой много рассказывал, она очень хорошо поет[…]. Если бы мы приехали в Японию, могла ли бы она иметь уроки пения или выступить с несколькими концертами?" (5. Х. 1907). В другом письме читаем: "открыл бы я курсы польского языка […]. Моя жена поет, училась в консерватории и охотно поехала бы со мной на Восток[…] если бы могла найти там занятие  (6. Х. 1907). См. M. Ciesielska. Оp. cit.  S. 204, 226.
[5] См. примечание к  письму № 1. Казимира Пилсудского, младшего брата Б. и Ю. Пилсудских в кругу семьи  называли уменьшительно – Зиняк.
[6] Лица с этой фамилией не удалось ближе описать.
[7] См. примечание 3 к письму № 1.
[8] Зофья из Пилсудских Каденаци (1865 – 1935) – с 1884 г. жена врача Болеслава Каденаци, в семье называли ее Зулей, особенно тесно связана с братьями Брониславом и Юзефом; умерла 3. Х. в Мотоковской больнице в Варшаве, похоронена 8. II. на кладбище Росса в Вильно; в похоронах принимал участие тяжело больной маршал, умерший 12. V. 1935 г.

---

Закопане, 4. XI. [1907]

     Самая лучшая, самая прекрасная моя птичка,

     снова получил от тебя письмо и такое милое. Я думал, что в сонме своих хлопот и печалей ты забыла о моем дне рождения, о котором  последнее время ты часто допытывалась. Но и так вчера было первое от тебя известие, и этим ты доставила мне самую большую радость, подарок в честь дня, которому я всегда уделяю мало внимания. Твои объятия и поцелуи еще и сейчас после часового перерыва – и не сильный мороз на улице и, право, не меньший в этой комнатушке – сладко  обжигают  мои  уста,  греют все тело, в сердце вливают блаженную радость и спокойствие. А еще сегодня я чувствовал себя таким одиноким. Плохо сплю, проснулся очень рано и все еще думал о той твоей фразе, что ты для меня являешься "милой любимой, но помехой". Или ты не чувствуешь, моя дорогая, как много ты привнесла в мою жизнь? Все это видят со стороны, я на расстоянии пропасти чувствую себя отдаленным от того жуткого одиночества, которое осталось позади, в прошлом, о той громадной уничтожающей тяжести, постоянно, даже несознательно и сейчас действующей только отрицательно.
 

      Что же касается общительности, то ты также не рассмотрела этот вопрос всесторонне. Я по характеру был, а может, и остался очень общительным. Только этого, как и нужного мне тепла, женской любви было у меня очень мало. Жизнь ломала одно, не давала выхода врожденным росткам, способностям, а навязывала совсем иное, несогласное с натурой, стремлениями. Только развила еще сильнее мечтательность, столь непрактичную, неудобную, тем более в наше сегодняшнее время.
     Для меня, я это не раз говорил, необходимо очень долгое, усидчивое пребывание дома, но всегда мой угол был мне опротивевшим, всегда из него я куда-то рвался, искал забвения, а это было возможно где-то в другом месте, не в четырех стенах, холодных и еще более печальных, чем моя душа. При тебе произошло преображение в этом смысле. Я был доволен, когда с тобой читал, когда мы один другому изливали душу, приковывало меня твое присутствие, добавляла энергии время от времени проявляющаяся ласка
     Много сложилось таких ситуаций, когда я и при тебе не был компанейским. Прежде всего я и до сего времени чувствую себя как-то дико, неуверенно, шарахаюсь, даже пугаюсь. Целый мир совсем иной вертится у меня перед глазами. А все, что за 20 лет запало в мой мозг – здесь     так     мало   кого      интересует, является   пустым звуком для
окружающих. Мне требуется сердечная атмосфера, чтобы расшевелиться, чтобы вынырнуть. Лишь только почувствую черствость, сухость, даже чью-то опечаленность, внутренний груз, так сразу мои внутренние ворота закрываются, и единственное, что я мог бы -  ощутить моего ближнего, войти в его положение.
     Время, в которое я возвратился на родину, оказалось наименее благоприятным, чрезвычайно тяжелым [1]. Вижу и чувствую эту беспомощность, отчаяние у одних и действия под их влиянием у остальных. Как найти общий язык, единение с этим окружением, которое для меня всегда было необходимым, как для птицы воздух, а для рыбы – вода?
     Разговаривать только ради разговора – уже этого у меня было достаточно со времени моего приезда. Чувствовал, что мало работаю, что здесь нужно вкладывать много труда и всегда старался этим заняться, когда ты хорошо себя чувствовала и твое время было заполнено общением. А когда мы были вместе, так знаешь, что я всегда был готов уступить другому первую скрипку, и несколько раз вспоминал твое мнение , что поляк не любит, чтобы его жена выскакивала впереди него, так что тем более думал, что хорошо, когда ты больше говоришь и я тебя не стесняю [2].

---

№ 8. Дата: "Закопане. Крупувки "Hygea" 22/Х  4/ХI". В левом верхнем углу  номер письма : "VI".

[1] Бронислав Пилсудский был тогда в трудной ситуации, хлопоты с поиском работы во Львове, в т.ч. в Музее им. Дедушицких, в редакции «Polskiego Przeglądu Emigracyjnego», как и в Кракове, были безуспешны. Галиция тогда была переполнена беженцами из России. Зофья Мария из Онуфровичей Плоская 19. VI. 1908 г. писала Брониславу: «В Краков из Королевства льется человеческий поток непрерывно. Нищета!» См. Библиотека Наук ПАИ и ПАН. Рукоп. 4646. Т. 3. К. 19.
[2] Недостает концовки этого письма.

---

Закопане, 4. XI. – 5. XI. [1907]

     Моя дорогая Мариня,
      не могу лечь спать без того, чтобы ещё раз с тобой сегодня не побеседовать. И так разве что половину, даже меньше, могу тебе написать из того, что рвется из души и головы и жаждет поделиться с моим самым милым другом. Если у тебя будет [достаточно] времени, то сама или через кого-то узнай о Географическом обществе, и не могли бы они отдать тебе мою серебрянную медаль, которой я награжден еще в 1903 г. В конце-концов она со временем может пригодиться, может где-нибудь ее заложить. Наверно, она не высылалась, потому что я ее не получал [1]. Оставила ли ты Шт[ернбергу] описание медв[ежьего] праздника [2]. Наверно, он сам напишет мне свое мнение. Однако не давай этому слишком залежаться. Мне очень важно, чтобы важнейшие описательные части перевести на французский и как можно быстрее отослать в Америку. Не знаю, возможно ли там это, потому что если не будет лишних денег, то нечем будет платить и надо будет послать текст на русском языке, а там переведут на английский. Со всеми книгами также наверно воздержишься.
      Уже поздно, только вечером почувствовал себя лучше, а то сильно болела голова. Ты ничего не пишешь, как твое здоровье и, кажется мне, ты неискренна. О маме тоже промолчала в последнем письме. Может, она уже успокоилась? Милая Мариня, будь, дитя мое, откровенна со мной. Сегодня мне казалось, когда чувствовал себя ослабленным, что мне больше нравиться быть твоим опекуном, стараться, чтобы тебе было хорошо, давать тебе советы, и уже только этим я доволен. Не раз меня охватывает стыд, что в полной мере не могу тебе ответить взаимностью. В основном этим и сильно отличается мое нынешнее положение от длинного периода  жизни, проведенного в самых тяжелых условиях. Там я был опекуном очень многих людей. Чувствовал всегда определенную обязанность, ответственность, а теперь не все ли происходит наоборот. Это меня сильно угнетает, может, поэтому я менее общителен, что ты и заметила. Но, малая моя, подожди, условия изменятся…
     Сегодня, хотя и написал тебе много по важным вопросам, и буду ждать ответа, однако ношу в голове еще один необычный проект. Очень все же мне обидно, если пришлось бы мне оставить свои обработки, и наоборот считал бы, что их нужно продвигать и как можно скорее, на протяжении ближайших лет закончить их, и поэтому много бы дал,  если бы, не занимаясь ничем иным, отдаться работе по завершению моего труда. Но для этого нужно иметь обеспеченный быт. Пришла мне в голову мысль, чтобы устроить стипендию специально на этот аванс и найти литовские связи, преимущественно родственников или старых друзей. Разумеется, сам я эту инициативу не буду подавать, но если этим кто-то займется, то противиться не буду. Это выяснится на этих днях, начнутся ли в этом направлении хлопоты моих друзей. Не знаю, сможет ли что-то подобное добыть из Америки Шт[ернберг], или хотя бы из Петерб[урга]. Напишу ему. Он, разумеется, будет меня корить, что я разбрасываюсь, потому что это был мой старый недостаток, на который он обращал мое внимание. Надеялся, что при тебе, систематической личности, все изменится.
     Моя любимая Марина, ты умышленно или просто так умалчиваешь о себе, о своих планах, о новых шагах в случае изменения материального положения, которое, вероятнее всего, наступит. Это меня мучает, что ты такая замкнутая, не хочешь поговорить с твоим самым близким  и любящим тебя человеком. Или может думаешь, что я способен тебя любить только тогда, когда тебе хорошо, что я не чувствую себя столь сильно связанным с тобой и не считаю, что все, что тебя касается – [это] наше общее дело?! Дорогая Марыся, расслабься, дай волю своим мыслям и чувствам и уж если не за советом, то просто так для моего сведения, поделись ими с твоим может и не всегда практичным, но так глубоко тебя любящим Бронисем.
     5/XI. Не было от тебя письма. Предполагаю, что сейчас нелегкое для тебя время и я тебе добавил тревоги своей телеграммой и завтра, видимо, придет письмо, написанное по получении твоего первого.
     Сегодня мне представился весь громадный объем  моего ребячества в практической жизни. Правда, так всегда было, но какая большая разница с тем, что меня сейчас встречает. Собственно, я сам себя сейчас не узнаю. Все идет наоборот. Там, [на Сахалине], в тяжелые минуты искали меня, я был востребован, нужен как учитель, как человек, способный то или иное сделать, был я советчиком, утешителем сотен людей, а здесь… Неужели мне уготована судьба многих повстанцев, которые, натерпевшись беды в своей дорогой отчизне, к которой рвались, о которой мечтали долгие годы, возвращались назад, на скитальческую землю, лучшую, чем родительский край? А я тоже в такое удивительное время попал, когда некому подумать о потерпевших, когда сочувствие совсем исчезло из обращения. Наступило время кровожадной борьбы, во время которой уже никто не считается со слабыми или измученными единицами.
     Марутка! Не пугает ли тебя будущее? Сегодня и я так не уверен в себе. Плохо быть в слишком хорошем настроении, еще хуже выбитым из жизненной колеи. И все же не хотел бы я быть тем трезво практичным человеком, хорошо и легко устраивающимся в жизни   при даже самых подлых обстоятельствах. Обязательно познакомься с Поддубским [3] и также Ювачевым.  Мне всегда приятны эти старые знакомые, которые знали меня другого; ты сможешь и через них узнать страницы той моей жизни, о которых мне самому тяжелее говорить, чем им, которые были только свидетелями.
    Очень меня интересует, как ты нашла Яся? [4]. Не изменился ли он? Почему не писал? Не сердится ли он на меня? Пошлю тебе, дорогая, это письмо, пусть у тебя будет единственное на сегодня доказательство моей к тебе привязанности.
     Обнимаю тебя, целую твои ножки, которые издалека не очень чистые не смутят моих уст, ручки, шею твою величественную, губки и твои зеленые глазки. Твой ребенок – Бронись.
     Холодно мне в этой комнате. Пугает меня, что Тужима возьмет с меня слишком дорого, не дешевле [чем] 5 корон за день.
     Очень прошу прощения у мамы за то, что я являюсь причиной ее огорчений … и целую ее ручки.
     Как выглядишь? Поправилась ли? Кого слушаешь? Пьешь ли? Много ли вокруг тебя прежних обожателей? Рассказывала ли о Карлсбаде? О Японке? О Валенце? [5]. О Вене? О "не могу"? Адрес Сикорск[ого] [6] пришли, потому что твоего письма не могу найти. А Геринг ждет.

---

   № 9. Дата: "Закопане. 4/Х1. 5. Х1. 22 – 23 октября ст. ст.". В левом верхнем углу номер письма: "VII".
 
[1] Бронислав Пилсудский решением Русского Географического Общества в Петербурге был награжден серебряной медалью за весь объем его научной деятельности на Дальнем Востоке.
[2] Осенью 1907 г. Жарновская привезла в Петербург среди других работу Пилсудского о медвежьем празднике айнов на Сахалине, однако Штернберг признал ее малонаучной; переписка по ее усовершенствованию продолжалась семь лет, окончательно была помещена в журнале «Живая старина», 1914 г. Тетр. 1 – 2. С. 67 – 162.
[3] Леонид Васильевич Поддубский – старший врач окружной больницы в Александровске-на-Сахалине, одновременно руководитель метеорологическими станциями в 1892 – 1899г.г., близкий знакомый Пилсудского.
[4] Ян Жарновский, сын Яна Непомуцена и Марии из Баневичей, см. примечание 7 к письму 3.
[5] Я. Валента – лицо, видимо, родственное Пилсудским, письме (23. VI. 1907), присланном Пилсудским из Львова в Карлсбад "Дорогому дядюшке" желала "успехов по случаю женитьбы".
[6] Не известно, о ком идет речь; возможно, это был знакомый Геринга, живущий в Петербурге.

---

                                                                                                 [Закопане], 5. XI. – 6. XI. [1907]
     Дорогая Марись,
     хотя бы несколько минут перед сном я должен с тобой поговорить. Когда так долго не было писем и я так долго волновался, я сделал то, что ты мне говорила. Даже приказывала. На ночь взял я твою ночную кофту и лежала она вместо тебя, мое малое дитя, так близко от сердца, как в прекрасные дни наших первых месяцев, ты прильнула ко мне, а я к тебе.
     Что касается предложения Штерн[берга] [1], то я тебе и ему тоже поручаю выяснить окончательно. Если бы ты посчитала для себя, да и если бы он тоже гарантировал постоянный заработок, на который можно жить, то я соглашусь. Потому что я тебе правду  говорю, что обязательно жить среди своих у меня нет тяги, да и ты не раз меня подговаривала. Наиболее своими были бы мы в Литве, да и здесь, если бы человек не раздваивался, не хотел окончательно завершить свой труд, однажды уже начатый. Но не забывай, моя дорогая о себе, о своих желаниях, планах. Это все для меня так же важно, как и собственное. Я хочу полюбить то, что тебя волнует, хотел бы, чтобы ты всегда во мне видела своего товарища, опекуна, не только любящего человека и благодарного тебе за любовь твою, за твою материнскую заботу о неудачнике…  
     6/XI. Дорогая моя девочка, действительно мне жаль тебя, что в твоих тяжелых, совсем новых для тебя  перипетиях, ты совсем одна, по крайней мере нет с тобой рядом того, который во всем, что произошло, является главным виновником. Но мужайся! Все пройдет, а также осложнения и кризисы тем более.  Мы были бездумными, по детски смотрели на то, что нас ожидает;  в живописной роскоши мы забыли, что идиллия редко бывает бесконечной. Не идиллические сейчас времена и люди. Может, зато в нас больше энергии, чтобы броситься в борьбу с тем, что встретилось, и не дать себя унизить и сломить.
     Мариня, сегодня еще больше, чем прежде, я спокоен, вхожу в норму, потому что безусловно прошедшие дни я плохо себя чувствовал; мерз, беспокоился и недосыпал. А нужно иметь организм, подготовленный к активному и длительному труду. Мариня, не сокрушайся, не падай духом, не поддавайся пессимизму и каким-то тяжелым думам. Зачем так трагично смотреть на вещи, которые происходят с миллионами не избранных судьбой людей.  Переживем и такой период в жизни, и когда-то будем только  вспоминать как о вещах даже милых, о том, что, надеюсь, еще больше нас сблизит и одарит обоих новыми  дорогими чувствами.
     Береги свое здоровье, иронически относись к таким обстоятельствам и слушай, о чем тебе еще расскажу.
     От тебя, Мариня, зависит все. Ты сама знаешь, что если до последней минуты не знаем, что будет в дальнейшем в подробностях, то это не столько благодаря моей неуверенности, смог ли бы я выехать, сколько еще в большей степени твоими неясными желаниями, которыми ты так редко со мной делишься. Думаю, что сейчас дела обстоят так, что я должен остаться за границей – где нибудь. От тебя зависит остальное. Я без сомнения мечтаю и очень этого желаю, чтобы ты жила при мне. Для меня это огромный жизненный стимул, в работе ты мне не будешь мешать, ибо я уже умею при тебе работать, а теперь ты бы сама меня подталкивала к этому, потому что более ясно понимаешь, что много в жизни среднего небогатого человека уходит на эту прозу. Речь сейчас идет о том, что бы ты могла делать и обязательно должна бы работать только для хлеба, но не знаю, в чем найдешь ты наибольшее удовлетворение. Если бы только удалось опубликовать статьи, то я бы еще более и больше увереннее писал. Пропасть-то никогда не пропадем, не в пустыне ведь живем, у нас очень много друзей. Так что для меня место не столь сейчас важное, мог бы жить кое-где, даже в глубокой деревне, лишь бы дешевле обходилась жизнь и больше времени иметь для работы. Без предубеждения отношусь и к Финлянд[ии], если Шт[ернберг] убедит, что это облегчит мне возможность заработка и укажет, откуда он возьмется и каким будет. Он писал мне в столь общем, такие неопределенности, что их воспринимать я не могу серьезно. Просил я его, чтобы он с тобой как следует выяснил этот вопрос и во время разговора об этом будь краткой в материальных подсчетах по данной проблеме. Если выяснится, что нельзя поместить статьи, что заказов на популярное описание о туземцах Сахалина [2] не получится (об этом не забудь добиться от издателей ответа) и нельзя будет получить задаток, то я вынужден буду искать постоянное место, вероятнее всего во Львове, потому что там легче всего найти работу.
     А ты, дорогая моя, должна, наконец, точно выяснить, как сама смотришь на ситуацию. Говоришь об обязательном заработке для себя. На чём же задерживалась твоя мысль, совсем умалчиваешь. Не волнуйся о периоде твоего пребывания в Питере. Добудем [деньги], чтобы ты там не была обузой. От Зиняка получил 25 рублей, которые он должен был сюда прислать. Если что-то получишь за статьи, то оставь их себе. Наконец есть еще на такую временную беду средства. За то время, что будешь в Питере, нужно тебе выяснить эту твою сторону вопроса, потому что без этого, Марися, не можем на дальнейшее действовать.
     И мне уже надо где-то окончательно устроиться. Сколько времени попусту тратится на переезды, укладку вещей, распаковку. Писать что попало, сидеть как на привале – невозможно. Это уже не только моя плохая привычка. Но все, работающие умственно, в этом нуждаются. Не спеши, не пори горячку. Я напрасно в последних письмах дал тебе такой короткий срок. Будет достаточно времени. Только мы должны знать, что теперь одной болтовней закончить дело нельзя. Теперь твое пребывание нужно и для тебя самой, потому что во всяком случае твои натешатся тобой и, хотя об этом мало пишешь, но наверно испытываешь удовольствие, видя каждый день маму, Зосю, Зеню, Юлика, Леона, а может и друзей.
     Что касается Яся [3], так и меня это огорчает, только у меня есть возможность размышления. Знаю, что ребенок может изменяться, подчиняться, но верю, что есть основа, заложенная в нем тобой, останется незыблемой. Ты должна постараться, чтобы кто-нибудь из порядочных людей мог с ним сблизиться и противодействовать тому, что вносит в его душу окружение его дома. Таким образом ты выполнишь свой долг матери. Мы нанимаем учителей, воспитателей, любя так, как это делают средние семьи, верим, что другие исполнят это лучше, чем мы сами. Нас радует результат, что ребенок вырос благородным человеком. А личные отношения людей двух поколений, скажем, отцы и дети,  всегда легко расслабляются, и начинает их разделять все большая пропасть. Сближаются постольку, поскольку одни связаны материальными узами или родственными чувствами, другие – что гораздо реже – духовными узами, более объемной общественной деятельностью. Над этим, моя дорогая, задумайся и устрой незначительно для него. Иногда это очень трудно, но возможно. Если бы он общался с такими людьми, то ты могла бы иметь от них постоянную информацию о его развитии, привычках, стремлениях. Нужно найти такую семью, которая бы заботилась о его душе, насколько это удастся. Займись этим, моя малая. Возможно, это и необычный путь, но верный. Придет время, когда он и тебя оценит или лишится зависимости.
     Я рассматриваю всю ситуацию с точки зрения твоей опеки, потому что сразу прерывается материальная помощь, которая у тебя была. Не могу только сопоставить всего того, что ты, порвав все отношения с мужем, не получаешь ни гроша. Право гласит по-другому, не говоря уже о справедливости. Как оно может проявиться, это уже другой вопрос, и поэтому я тебе советовал обратиться к юристу, по хорошему, потому что опасаюсь, что твой руководитель Гроньский [4] – это мошенник и с такими опасно, потому что преувеличивают.
     Маринка, должен прерваться и занести на станцию письмо. Я бы хотел, чтобы ты мне побольше о себе рассказывала. Всегда чувствую недосказанность; с таким трудом раскрываешься, форточки твоей души так плотно закрыты. Посвяти мне больше, чем полчасика, которые отрываешь, чтобы написать письмишко для меня и только о моих делах.  Правда, они и твои и я тебе за это так благодарен. Но ты и сама не можешь скрыть, что этим не заканчивается твоя заинтересованность жизнью и связь с нею еще другие имеет нити, которые  от меня ты так старательно скрываешь.
     Марися, голубушка, будь со мной откровенна как с твоим искренним другом. А на прощание я тебя крепко обнимаю, чтобы у тебя появился хоть один синячок на твоем нежном плече.
Твой Бронись.
     Поезжай к Ювачеву, он может назвать издателей. Скажи, что у меня плохое полож[ение].

---

   № 10. Дата: "5/XI – 6/XI". В левом верхнем углу номер письма: "VIII".

[1] Л.Я. Штернберг предлагал Б. Пилсудскому поселиться и работать в Финляндии, но Бронислав отказался, считая это неконкретным, так, "вообще".
[2] В корреспонденции Пилсудского встречаем многочисленные упоминания о плановой работе, посвященной туземцам Сахалина. Обещанные воспоминания остались, увы, не написанными. Интересующие замечания, касающиеся этого вопроса, с подлинным текстом конспекта труда см. А. Кучинский "О ненаписанной книге Бронислава Пилсудского" // Lud. 1994. Т. 77. С. 191 – 198.
[3] С молодым Жарновским его отец испытывал серьезные трудности. Письмо по этому вопросу Я.Н. Жарновского к Марии Жарновской (Петербург, 8. VIII. 1906) см. Приложение. С. 409 – 410.
[4] Адвоката с такой фамилией не удалось установить.

---

     Малая, прекрасная Мариня,

     cегодня до сна, во время которого надеюсь тебя увидеть, немножко тебе напишу о том, что вижу и слышу без моей госпожи.
     У Тужины до сего времени не много людей. Какой-то полуидиот сидит в своей комнате и никогда не появляется. За обеденным столом сидят Лацк [1], Марися [2] и сама хозяйка [3]. Сегодня приехала малая дочка, которая мне напоминает трепещущий листочек осины или иного дерева. Лацк – это вроде бы художественный критик, знаток, каких не бывало, и его статьи со временем будут отыскивать (все это он преподносит с восторженной оценкой и аж чересчур  это раскрывающей п. Тужины), но пока вроде недооценивают его  как и всех пророков в своей стране… Пишет вроде бы по 24 больших страницы нового произведения, а во время обеда и ужина молчит, временами лишь выкладывает усилия на какую-нибудь концепцию. Марися всегда сама по себе, постоянно разглагольствует, не теряя чувства юмора и легкости во вращении своего языка. О Зюке, разумеется, воздержусь, чтобы не быть пристрастным.
     Здание приводится в порядок и мы первые это чувствуем  очень убедительно, потому что все вымазаны краской.
     Приезжал литератор Буковинский [4],  собирающийся издавать новый журнал в Варшаве под названием «Сфинкс». Обрадовался предложению печатать статьи моего приятеля Хасегавы [5] и будет даже его рекламировать – вначале как своего сотрудника. Посмотрим, что из этого получится. В этом еженедельнике будут участвовать Данилов[ский] [6], Жеромский [7], Каспрович [8], Виткев[ич] [9], Серош[евский] [10], Марковская [11] и др. Недавно познакомился с Орканом [12], но не могу его тебе охарактеризовать подробнее. Из Парижа приехал мой знакомый, брат Фиута, естествовед [13]. Должен выступить с лекцией в субботу в читальном зале.
     Жена врача [Гавликова] была недавно виновницей торжества. Маринютка упросила меня, чтобы я в ее честь сочинил стихи. Так что я должен был приложить старания, но, представь себе, сам того не подозревая, что могу быть стихоплетом, когда понадобится. Накропал какие-то два четверостишия на выбор. Была в восторге и  Маринютка, а потом и сама Гавликова, когда получила. Хоть и Маринютка и делает вид, что сама сочинила, однако догадаются, и сомневаюсь, чтобы заимпонировала Мар[инютка] своей сопернице. Постоянно спорят и соревнуются в умственных способностях, в красоте и т.д. Зато был приглашен на ее именины и так обкормлен тортами, фруктами, аж потом меня замутило.
     А я несколько подстригся, Мариня, не выдержал, хотел после твоего отъезда "запустить" печальную прическу. Мешали мне волосы на шее.
     Холодно, но снега нет. Однако комната хорошо отапливается.
     Однажды встретил Лопацонку. Хорошо выглядит. Должен ее посетить.
     "Карьера Янка" в фельетонах журнала "Naprzód" написана очень бездарно. Описаны студенческие взаимоотношения 1895 – 1897 гг. Псевдоним автора еще не раскрыт.
     С Марисей были у Турских [14]. Наконец познакомился со славными Пельцей и Мельцей. Мной занимался сам хозяин, а Марысю заболтали те две бабульки и еще их мать. Трещали все трое одновременно, аж я в ушах почувствовал боль. А Марыся, уходя, мне жаловалась на головную боль, потому что не дали ей и слова сказать. С ним интересно, потому что знает отношения с ушедших времен, со старой эмиграции. Не нашел, что перевирает факты, как мне о нем рассказывали.
     Не писал тебе, что Бекова [15] умерла. В дни усопших поместила на могилке мужа лампочки, украсила могилку, поставила прекрасный крест с резной и так соответствующей надписью: «Одному из тех, кто действием хотел мечтать» – и упала в обморок. Апоплексический удар. В этот же день и умерла. Остались две дочери. Она была одной сестрой Прушинского [16] ("Лучик"), который сейчас лежит тяжело больной в Закопане.
     Когда жил у хозяев – этот бедолага Ясек [17], что он бедный перетерпел, услуживая мне. Он больше других мне услуживал. Всегда благожелательный, готовый услужить, радостно встречающий. Так мне жаль, что не имею времени и возможности ближе сойтись с людьми, ребятишками. Есть в этом смысл и желание,  когда подольше живешь на одном месте и можешь оказать более системное влияние.
     Поукладывал твое белье и остатки одежды, думая о том, когда же ты их сама развернешь? Мариня, ты хочешь подольше там быть? Не спешишь ли [ко] мне? Что намерена делать дальше? Надеюсь, что на все мои письма ты ответишь серьезно и конкретно.
     Получил опять милое письмо от моего японского приятеля-литератора. Пишет мне с восторгом о своем сынишке [18], который родился при мне в месяце Лошади и получил от меня подарок, как и полагается по японскому обычаю. Искренне мне желает, чтобы у меня был такой маленький человечек и добавляет японскую пословицу: "Любящий отец всегда глупый".
     Моя малая, целую тебя крепко. Как ты себя чувствуешь, Мариня, пиши мне больше о себе. Стоя на коленях перед тобой, прошу, сделай это, не забудь.
     7/XI. Сегодня было только две газеты, видимо, подписанные рукой Яся [Жарновского]. Мне это было приятно, я сделал вывод, значит, он для себя совсем добрый, если у него нет и ко мне претензий. Но зато даже характера твоего [почерка] не увидел и это меня огорчило. Зиняк очень опечалился [19]. Во-первых, выяснил, что возвращаться теперь, пока Манифест, который не отменит мне приписываемой вины – невозможно. А во-вторых, пишет, что не может к тебе приходить из-за мамы и это окончательно. Видимо, выговорила ему и он, бедный, видимо, за меня должен был нести покаяние. Меня очень это огорчает, потому что ясно, ты сглаживаешь отношение матери ко мне, называя это слабой обидой. Напиши мне откровенно.
     Беспокоят меня мои статьи, боюсь, что забракуют и будут у тебя хлопоты с этим. Но во всяком случае могут дорабатывать и править, менять. Главное, думаю, хромает литературная неопытность. Если бы к тому же решилась проблема со статьями и я получил бы довольно значительную сумму, то предпочел бы осесть в более тихом месте и снова заняться писаниной. Тем еще множество и немало фактов, но нужно спокойствие и уверенность в себе и сильные стимулы. Сегодня, например, укладывая вещи, мы разговаривали с хозяйкой. Отдала бы все три комнаты за сто гульденов на всю зиму, (т.е. 7 мес[яцев]). Это очень недорого. Зюкова дала бы недостающую посуду и как-то бы жилось бережливо. Еще более дешево можно устроиться у Баев [20].
     К нему приехала жена. У них домик – три комнаты. Одну вроде хотят сдавать. Только думаю, найдется ли тебе занятие по душе, чего бы я очень желал. В Закопане есть общество, можно время от времени ездить в Краков. А природа здесь и сейчас великолепная. Чудесный воздух. И уверен, что более здоров, чист, чем где-либо в другом месте, ведь даже больные здесь поправляются. Это так, один из проектов. Но ты должна к каждому, представленному мной, присоединить свои соображения и свои планы и сделать вывод, что можно принять, а что отбросить.
     Дорогая Марися, не дай себя опутать этой отвратительной материальной паутиной нашей жизни. Мы выпутаемся из нее и все пойдет у нас лучше. Кто ж может предвидеть завтрашний день? Во всех случаях останемся сами собой  и не будем забывать, что у жизни еще столько привлекательных сторон, что мы еще не много миллионная серая несчастная масса, не имеющая никакой надежды на ясное, погожее будущее, по крайней мере в нескольких поколениях.
     Крепко тебя обнимаю, жду писем, потому что в них ты мне начнешь все рассказывать, ведь правда, мое дорогое дитя, доброе, единственное. Не терзай себя, береги здоровье – собственная энергия и людская помощь выведут нас на добрую, более спокойную дорогу.
                                                                   Твой любящий и ждущий тебя
 Бронись.
     Обнимаю крепко твоих. Маме целую руки.
     Завтра посылаю одну статью, которая еще не переписана, но с целью ознакомить с нею. Это ответы для «Вопросов Сибири». Ее редактирует мой университетский коллега – Головачев [21]. Не отыщешь ли ты Березина Н[иколая], издателя популярных книг, это тоже мой школьный и универс[итетский] товарищ. Он бы, может, помог в заказе на популярные книги, касающиеся Востока. Что делаешь с фотографиями. Их обязательно надо приклеить. У меня их еще много. Еще раз целую. Жду писем!
     Тебя целует Зюкова. Клан[яются] Сирковы.

---

   № 11. Дата: «6/ХI – 7/ХI.» В левом верхнем углу номер письма: "IХ".

[1] Станислав Лацк (1876 – 1909) – литературный критик, сотрудник краковской  «Жизни», приятель Станислава Выспьянского, умер от чахотки; в автографе: Лак.
[2] См. примечание 2 к письму № 3.
[3] Мария из Прус-Гловацких Висьневская, псевд. Мария Тужима, упоминаемая ниже ее дочь жила в Кракове, более подробные данные, касающиеся Тужимы, см. примечание 6 к письму  № 2.
[4] Владислав Буковинский (1871 – 1927) – поэт, литературный и театральный критик, публицист, в основанном и редактируемом варшавском литературно-художественном ежемесячнике "Сфинкс" (1908 –1913) поместил в нём статью Б. Пилсудского "На медвежьем празднике  айнов острова Сахалин" (Т. 7 – 8: 1909). 
[5] Футабатеи Шимеи, собственно Hasegawa Tatsunosuke (1864 – 1909) – известнейший японский  переводчик русской литературы. Подружившийся с ним Пилсудский чаще всего называл его Хасегава.
[6] Густав Даниловский (1872 – 1927) – писатель, публицист, поэт, деятель ППС, тесно связан с Ю. Пилсудским.
[7] Стефан Жеромский, псевд. Марисий Зых (1864 – 1925), прозаик, драматург, публицист; одаривал признанием Б. Пилсудского, с которым встречался в Закопанном и в Париже (1909). Летом 1910 оба посетили английско-японскую выставку, где также были айны. По мнению писателя »Пан Бронислав был отцом, добродетелем и судьей айнов, присутствующих на выставке. «
[8] Ян Каспрович (1860 – 1926) – поэт, критик, переводчик.
[9] Станислав Виткевич (1851 – 1915) – прозаик, художественный критик, художник; переписывающиеся с писателем Ю. и Б. Пилсудские обращались к нему «Дорогой дядюшку»
[10] См. примечание 4 к письму № 5.
[11] Мария Марковская (1878 – 1939) – поэтесса периода молодой Польши, жена генерала Войска Польского Генриха Минкевича.
[12] Владислав Оркан, собственно Францишек Стречинский (1875 – 1930) – поэт, автор повестей, драматург, публицист.
[13] Ромуальд Казимеж Минкевич (1878 – 1944) – биолог, литератор, публицист, популяризатор природовед (образовательные курсы в Закопане и Кракове 1905 – 1908), замученный 24 августа немцами в Варшаве. Брат его Генрих Минкевич, псевд. Фунт (1880 – 1940) – командир легионов польских, генерал, замученный в 1940 г. в Катыни.
[14] Каспар Михал Турский (1874 – 1925) – эмигрант, конспиратор, воевал в лольском легионе с прусаками под командованием Гарибальди во время франко-прусской войны, в конце ХIХ столетия порвал с российским движением и вступил в ППС.
[15] Зенона из Прушинских Бекова (ок. 1859 – 31. Х. 1907) – жена Диониса Бека (1865 – 25. IV. 1907), публициста, общественного деятеля, редактора "Przeglądu Zakopiańskiego", оба похоронены на Пенсовом Бжиске в Закопане.
[16] Конрад Прушинский, псевд. Казимеж Промык (1851 – 1908) – просветитель, публицист, библиотекарь, редактор газеты “Gazeta świąteczna” (1881 – 1908), в последние годы жизни лечился в Закопане, умер 8. VII. 1908 г. в Варшаве.
[17] Наверное, Ян Гонсенница, сын Даниеля Гонсенницы, у которого жили Б. и Ю. Пилсудские.
[18] От второго брака, который Футабатеи Шимеи заключил в 1904 г., было двое сыновей.
[19] Казимир Пилсудский (Зиняк) сообщал, что полностью порвал с матерью М. Жарновской, Хеленой Баневич, предупреждал, что в Петербурге известна антироссийская деятельность Бронислава в Японии. «О твоем портрете в газете, которая издавалась в Японии, здесь знают и [про] разговоры с солдатами – тоже, о деле с Матвеевым – тоже».
[20] Болеслав Антони Енджеёвский, псевд. «Бай» (1867 – 1914) – политический деятель, соредактор "Przedświtu", основал издательство Spółka Nakładоwa “Książka”, которые в 1905 г. перенес из Львова в Краков. Б. Пилсудский в этом издательстве предполагал издать свои сахалинские воспоминания, которые, однако, никогда не появились.
[21] Не удалось установить более точных данных, касающихся редактора Головачева, как и упомянутого ниже издателя Николая Березина.

---

[Закопане], 8. ХI. – 10. ХI. [1907].

     Доброй ночи, Марисенька,

     но прежде дай сладко поцелую. Удивительно, что я тебе не снюсь, а ты мне – да. Вчера даже был неприятный сон, потому что ты не хотела ко мне ехать. Правда, фигуры твоей не видел, по крайней мере, не мог ее вспомнить, когда проснулся. А позавчера у меня был эротический сон, но не могу сказать, присутствовала ли ты в этом сне.
     Я огорчаю тебя своими письмами и беспокойством, которого укротить не могу. Только потом понимаю, что был нетерпелив, что поддался настроению и преувеличил. Но как раз эта легкость в потере равновесия  – это и есть признак неврастении. Работа и только систематическая является очень полезной при этом заболевании и одним из главных лекарств. Уже очень поздно, второй час ночи, чувствую себя уставшим, а поэтому не пишу тебе о Финл[яндии], а о ней я сегодня много думал.
     Представь себе Турская (Пельця или Мельця не знаю) пела в Лондоне и должна была прекратить, потому что что-то случилось с горлом, но должна здесь выступить с концертом зимой в пользу бедствующих эмигрантов. Поговорю с ней об ее пении и по этому вопросу. Ты уже не выкрутишься и заставят тебя пожертвовать малую частицу твоего таланта. Когда поедешь, то обязательно забери это платье, в котором ты выступаешь, т.е. выст[упа]ла в Питере.
     Я перечитываю по несколько раз твои письма. Всегда жалею, что так размашисто пишешь, ибо по- другому ты могла бы написать больше, чем на этих трех листах.
     Мало пишешь о себе и о своих. Лечишься? Как я тебя просил. Пьешь ли карлсбадскую воду? Ешь мясо? Высыпаешься ли? Что ты дала Юлику [1] и Леону, потому что кажется мне, что мы отложили и ничего не купили им. Хлопочешь ли о книгах, список которых я тебе дал. Не надо покупать дорогих, но некоторые я очень хотел бы иметь: Краснова [2], Панова [3] и "Командировка на Сахалин" [4] из «Военных сборников» за 1906 или 1907 год. У Ювачева могут быть наверняка или у "букинистов" (антикваров). А Ясь приходит? Получил ли "Трибуну" [5]? Как ходишь по городу, не мерзнешь ли? Маринютка сделала мне комплимент, что я очень хорошо выгляжу. А ты, моя деточка, вернулась ли в прежнее [!] состояние? Похорошела? Если так, то целую щечки (пухленькие как у старой Марини) и с опущенной головой одиноко бреду в постель.
     9/ХI. день. Не было у меня сегодня ничего, что было в твоих руках, на что смотрели твои глазки. Ни письма, ни газеты! Читал только твои прежние письма. Мариня, ты правду мне пишешь, у тебя на самом деле есть деньги? Ничего, мое дитя, не скрывай от меня. Есть у тебя иногда желание утаить от меня неприятные вещи, касающиеся тебя, а вместе и меня. Не делай этого, моя милая. Я всегда готов воспринять самое худшее и не поддаться, выйти из этого. Хотя, безусловно, так хотелось бы идеальных условий жизни. Но что же делать, когда кругом такой бешенный ад, такое множество горечи, боли, подлости, святой жертвенности, что об этом просто невозможно не помнить.
     Письмо сегодня тебе не пошло. Ты сейчас немного поспокойнее. Думаю, и дома тебя  немного успокоили, стали веселее и, может, не так нуждаешься в моем дружеском слове.
     9. ХI. ночь. Снова ложусь спать, и только воображу, что снова прижимаешь меня к своему телу и просто и сердечно мне говоришь:"Бронись, мне с тобой так хорошо, так легко!" А как мне было тогда блаженно: ангельская расслабленность, тихая, спокойная радость разливалась по всему телу и душе и, казалось, что это самые счастливые моменты в моей жизни… Глубже, четче ощущал я всю силу счастья от сознания, что и мне с тобой хорошо и эта осознанность родилась в начале у меня. Почему это так – я не могу объяснить себе. Помнишь, когда ты уставшая прилегла на диванчике и я тоже рядом положил свою голову  и думал я, не шевелясь, притворяясь, что и я засыпаю. Потом встал, сел писать, когда ты уже крепко спала. А ты так прекрасно этому радовалась! А лес возле нашей улицы Сенкевича и наши ночные прогулки? Карлсбадские цветочки каждый день я носил тебе из лесочка! А первый день и ночь в Кракове?! Твой приход ко мне на Тополёвой. Какой ты мне тогда показалась миниатюрной, голосочек совсем детский; и еще дрожала. Маринка, дорогая моя самая милая сестричка, столько прекрасных дней я испытал благодаря тебе. Как первый чистый снег покрывает ровным слоем почерневшую, застывшую землю, так ты, твои ласки, твоя забота и любовь закрыли мне тяжелые мои годы, и возвратиться к ним назад было бы болезненно.
     Не посылаю тебе продолжение письма.
     Не успел я отослать письмо, поезд ушел. Был у Турских. У его жены голос контральто. У нее есть опера «Трубадуры», «Саломея» и другие, но «Фауста» нет.  Буду искать у кого-нибудь другого. Еще этой зимой, может, выступит на сцене, если ее примут. Написала в редакцию предложение, и сразу пригласили ее, чтобы приехала, и они могли бы познакомиться с ее голосом. Она говорит, что не трудно поступить на сцену, потому что певицы нужны и охотно берут своих. За границей принимают в консерваторию только до 23 лет. Она, однако, частным образом училась в Париже, там это дорого стоит. В Польше нет этого возрастного ценза. Жду ответа от Краузовой [6], которой написал, не называя тебя, но, заметив, что это касается очень для меня близкого человека.
     Послушай, Мариня, может несправедливо, но я предчувствую, что твое сердце ко мне равнодушно и что меня с той же самой легкостью переведешь в число твоих новых знакомых, которых ты не очень воспринимаешь, которые тебя стесняют и вообще-то в твоей жизни не нужны. Если бы я мог переместиться в пространстве и поговорить с тобой так искренне, чтобы ты мне откровенно высказала все, что сейчас чувствую из твоих коротеньких писем, сжатых слов, которые до сих пор мне шлешь.
     Например, о Финляндии пишешь мне более обширно, и из них делаю вывод, что ты мыслишь, что только я там должен жить, а ты бы училась где-то в Питере или получила бы место где-то в России. Так что уже сейчас тебя тянет на расставание!... Новые знакомые будто относятся к тебе равнодушно, что является неправдой. Это, видимо, доказательство твоего нежелания. Признайся, что ты сама от них хочешь скрыть свои самые глубокие духовные тайники, свой талант, планы, а потом бросаешь в людей камни, обвиняя их, что они мало тобой интересуются, что тебя не оценили с этой стороны. Зачем делать для них тайну, почему не можешь быть с ними искренней, может, не только один совет, но и помощь от них получила бы. Например, Марися, сама на днях мне говорила, почему бы ты не училась пению, и если бы выяснилось, что уже поздно, то можно было бы избрать путь педагогический – учительницы пения – он хорошо оплачивается. Я перед твоими должен был промолчать, не знаю, как это назвать, странностью твоей, что ли.
      Там ищешь людей, чтобы тебе помогали, свободно говоришь об этом, а здесь избегаешь вопроса, вроде как немая, вроде как бы эти маленькие мечты давно ты выбросила из головы. Может, я виноват, что не заставил тебя раскрыть твои желания раньше, что не умел просить, чтобы ты пела, что даже шаги, которые делал, неудачны, что думал, что ты. более чувствительна на давление, чем оказалось.
     Дорогая Мариня, ты пренебрегла нами как профанами в пении, но не думай, что мы так равнодушны к прекрасному, что нас не восхищали чарующие звуки музыки, не дарили забвения от тяжелой жизни. Я считал, что в основе своей я создан "для вдохновения, для звуков сладких и молитв". [7] И другие, не только эти чувства, выросли в душе; чувство солидарности с близкими друзьями, с унаследованным общественным классом, с угнетенным народом. Этих  чувств так силен, постоянен и отчаянен зов! Но, моя дорогая, я ценю таланты вообще, а тем более талант дорогого мне человека, человека, мною любимого, хотя до сего времени я сам не пользовался им, а даже чувствовал, что он был причиной твоего высокомерного отношения ко мне в этом направлении, причиной не одного доставленного мне огорчения. Но это прошло. Мариня, ты наверно убедилась, что я искренне с первых дней нашей общей жизни – не хочу стеснять твою индивидуальность, что желал бы, чтобы ты развивала ее не только для своего удовольствия, но для роскоши, которая могла всех привести в восторг. Из-за этого я очень печалюсь и ты можешь почувствовать мое сожаление о потерянных пяти месяцах.
     Решаешься на Львов, но опять таки с риском, что должна оставить великолепные свои планы, что снова я буду причиной твоей печали, твоих рухнувших надежд стать актрисой.
     Этот самый Львов да и Краков казались тебе пред отъездом возможными и не вижу причины, в чем они изменились. Петербург для голоса самый плохой город. Хороших преподавателей совсем нет. Сразу на сцену ни здесь, ни там тебя не примут. Если только будешь искать там людей, которые интересуются такими наклонностями, то только там их и найдешь. Желая здесь от всех скрыться – обретешь здесь пустыню. Твои старые знакомые добры к тебе не потому, что ты их встретила в какой-то счастливый день, а из-за твоих и их личных особенностей и благодаря длительному с ними общению. Почему так пугаешься новых людей, которые  как-будто тебя отягощают?
     Мариня, дорогая, я тебя крепко люблю, твое существование стало для меня близким, нужным, дорогим, наполняющим меня новыми силами, твои ласки исцеляют мою измученную прежней жизнью душу и придают мне мужества и большей активности, на которую только еще способен. Я мечтаю и жду с вожделением минуты, когда мы встретимся и наша сердечная связь окрепнет, но, дорогое дитя, я на все соглашусь, лишь бы ты меня не обвиняла, что я тебя угнетаю, возможно,  тебя уговаривают, или ты веришь, и проявила это в своем пятом письме, что с печалью возвращаешься во Львов, что твои прекрасные планы похоронены. Марися, задумайся над этим и напиши мне откровенно. Я желал бы все для тебя сделать, что в моих силах, облегчить, просить и т.д., заботиться о тебе, любить тебя, если это тебе нужно. Но если считаешь, что этого недостаточно, если считаешь, что только там ты сможешь развивать свой талант, если трудности, ожидающие тебя не в силах преодоле, поступай, Мариня, как велят тебе твои чувства, не жалей меня. Любовь моя не та, к которой ты, может, привыкла. Наше существование такое неуверенное, возможно, дни мои скоро закончатся. Не хотелось бы, чтобы кто-то потом каркал, что я тебе испортил будущее, не хотел бы, чтобы у тебя в душе была обида на меня, что я помешал тебе ступить на дорогу, которая могла бы тебе дать максимум радости и удовлетворения.
     Ответь мне, дорогая моя, добрая Марисенька, как можно скорее, даже если это будет для меня горьким  и печальным приговором. Целую тебя долго и с печалью, но жду твоего решительного ответа.
Твой Бронись.
     Ничего не меняю, до получения ответа, остаюсь пока в Закопане.
     Как твое здоровье? Посылаю статью об отношениях учащихся двух полов в Яп[онии]. Постарайся, если найдешь время, поместить ее в какой-нибудь редакции.
     10/XI. Маринка, любушка, снова ничего от тебя нет, ни письма, ни газет. Что-то снова творится. Я успокаиваю себя, но тебя просил бы, если не пишешь, то хотя бы пришли газету. Я за тебя буду спокоен. Все утро проработал. Хочу каждый день до обеда никуда не выходить и работать. Так я уже когда-то делал и заметил, что так быстрее всего продвигается работа, потому что с утра голова еще не пропиталась другими впечатлениями. И даже если вечером что-то не пошло, то за 3 – 4 часа что-то появится. У меня есть новый план, напишу тебе свое мнение о нем. Думаю, если бы ты могла достать средства на обучение, и чтобы какой-то знаток определил твой голос как замечательный или хороший и что еще не поздно учиться, то я думаю, что лучше всего поехать в лучшую консерваторию. Турская говорит, что везде учат бесплатно, а у кого великолепный голос, то можно попасть к Решке [8] бесплатно. По крайней мере время пройдет с большой пользой, а если бы не смогла  петь потом, то у тебя бы была репутация хорошего педагога как ученицы лучших учителей. А я бы писал, а это везде можно делать. Турский вселяет надежду, что французский знакомый его издателя мог бы дать деньги вперед за воспоминания, которые я бы мог написать. К этому многие склоняют, и я бы согласился, если бы я имел хотя бы на зиму материальное обеспечение и на все время постоянное местожительство. Когда человек не уверен в завтрашнем дне, не так идет работа, которая требует максимального освобождения от отношений и мыслей о будущем. Целую тебя крепко, дорогая моя деточка.
Твой Бронись.
     Обними своих. Получили ли Зоя и Зеня  мои открытки, некогда посланные из Вильно.

---

   № 12. Дата: "8/XI – 10/XI" (28 октября ст. ст.). В левом верхнем углу номер письма: "XI". Письмо номер "X" не сохранилось в составе публикуемой переписки.

[1] Юлиан и Леон Баневичи братья Зофьи Баневич и Марии Жарновской, кузены Зеноны Пьетровской, см. примечание 2 к письму № 2.
[2] Андрей Николаевич Краснов (1862 – 1915), ботаник и географ, проф. Харьковского Университета, участник многих экспедиций, вт.ч. на Сахалин (1892),  о котором написал несколько работ и статей.
[3] Виктор Ананьевич Панов (1862 – 1920) – моряк, журналист, публицист, редактор газеты "Дальний Восток", гласный Думы  г. Владивостока  (1898 – 1902).
[4] По поручению музея Антропологии и этнографии Императорской АН и Русского Комитета по изучению Средней и Восточной Азии Пилсудский был командирован на Сахалин. Результаты исследований представил в обширной работе "Отчет Б.О. Пилсудского по командировке к айнам и орокам на о. Сахалин в 1903 – 1905 гг.", опубликованном в "Известиях Русского Комитета по изучению Средней и Восточной Азии", 1907 (В письме речь идёт о материалах о Сахалине других авторов, публиковавшихся в "Военных сборниках" – Ред.)
[5] «Трибуна» – двухнедельник, социалистический журнал, выходил в Кракове в 1906 – 1907 гг., редакция находилась на ул. Реторика.
[6] См. примечание 11 к письму № 5.
[7] Перевод с русского языка.
[8] В то время выступали Мечеслав Решке (1850 – 1925) и его брат Эдвард Решке (1853 – 1917), известные певцы, которые пользовались большим успехом  на оперных сценах Европы и Америки.

---

[Закопане], 13. ХI. – 12. ХI. [1907]

     Дорогая, добрая Мариня,

     уверен, что завтра буду читать то, что несколько дней назад ты мне в это время писала. Наработался я, чувствую себя даже уставшим, но еще перед сном, моя милая, должен поговорить.
     Интересует меня очень, что ответила ты в письме своему бывшему мужу. Не давлю я на тебя, но позволь мне искренне высказать свое мнение. Я думаю, что тебе действительно нет смысла носить его фамилию, раз уж существуют эти добавки к нашим именам. Если не захочешь продолжать наши отношения, то во всяком случае и с тем должна порвать. Нужно считаться с чужими взглядами и мнениями, поскольку наши поступки их вызывают и поскольку результаты последних могут быть устранены без морального ущерба для нас.
     Возможно, твой бывший муж искренне озабочен проблемой легализации твоего положения, радуясь тому, что уже не будешь фигурировать как его жена, что не всегда ему могло быть приятно; если не надеялся, что ты исправишься, извинишься или даже без извинения, и будешь доброжелательно принята хозяйкой его дома. Хорошей вещью будет получение развода и для тебя. Исчезнет двойственность положения, постоянная зависимость от кого-то, с кем разорвана нить духовной и сердечной близости. Мне же приятнее это, ибо буду чувствовать, что ты меня искренне любишь и нашу связь считаешь не кратковременной, а растянешь ее мысленно на более длительное время. Не будешь опасаться в том смысле (минуя возможные преграды по поводу здоровья и страх за него) еще родить сыночка или дочечку, если судьба нас ими осчастливит. Если бы ты, Марисенька, согласилась, то я всегда готов исполнить все формальности и оградить тебя от неприятностей со стороны глупого, но иногда очень назойливого окружения. Не думай, что этим хочу выразить обычные мужские слова: защитить тебя своей фамилией и т.д. Что касается меня, то и гордиться мне нечем, потому что "сахалинский житель" – это не много придаст важности и удовлетворения. Ничем большим, чем сейчас, не будешь стеснена. Всегда будешь иметь возможность оставить своего Бронися, если перестанешь его любить

     11/ХI. Дорогая Мариня, уже два часа прошло, как я получил твое пятое письмо и до сих пор еще не могу успокоиться. Сосредоточиться и ответить тебе как можно подробнее и яснее и как можно меньше выразить ту горечь, которая проникла во все уголки моей души. Извини, если мое мнение покажется тебе слишком горьким, может назовешь меня даже несправедливым, но хочу быть с тобой совсем откровенным и прошу тебя, моя дорогая, чтобы ты искренне мне ответила. Хотя и пишешь, что решаешься на Львов, однако я тебя прошу еще раз задуматься над этим глубже и, если мне также ответишь, я буду считать, что решение твердое и окончательное и начну в этом направлении готовиться.
     Слишком люблю тебя, моя дорогая деточка, чтобы обижаться на тебя, но когда осознаю твое отношение к пению при мне, меня гложет боль, которую мне трудно тебе передать. Ты меня лягнула ногой, не раз, а постоянно этой точкой зрения или только неосознанным выражением своей личности и желания, своих надежд и планов. Я уже не говорю о том, что ты никогда не хотела при мне петь, даже немного, доказывая (можно это предположить), что я не достоин слушать твой голос, что я слишком груб и мелок, чтобы оценить эту красоту и оценить должным образом. Но о своих сокровеннейших желаниях говорила так неохотно, избегала этого разговора, часто повторяла, что с этим все покончено и что ты должна теперь избирать другие пути. Сбивала часто меня с толку, я не мог понять, где правда, а где нарочитость, я чувствовал только, что в тебе живет много глубоко сидящего, невысказанного. Временами мне было так хорошо, что я не был способен ожесточаться далее, чем в том, что пока переживал. Временами ожидал, что ты меня ближе узнаешь, убедишься, что я могу и умею чувствовать красоту, что я не только хочу от любимого человека брать, но и щедро от себя ему давать. Не знаю, что было бы, если бы не то, что каким-то счастливым случаем мы пришли перед самым  твоим отъездом к пониманию самой дорогой проблемы, а именно твоего дальнейшего артистического образования. Может быть оттуда, издалека, ты бросала в меня пренебрежительно и неохотно обвинения, какие предъявляешь своим новым знакомым. Они не были чутки к тебе, не узнали тебя и т.д. Я думаю, это неправда. Причина в тебе самой. А была ли ты с ними так совершенно искренняя и сердечна? И от них скрыла сильнейшую и самую дорогую для тебя часть  души, скрыла перед ними талант, который хочет проявиться и за то, что его не распознали, не хвалили, не поддержали – ты чувствуешь вроде как бы обиду. Видимо, жила ты с ними как с чужими, как с людьми, с которыми вынуждена сидеть во время короткой езды в поезде на одной скамейке.
     Моя малышка, то ли слишком надменная, то ли слишком скромная до странности, девочка! Я действительно по многим причинам утратил или не приобрел на Востоке интеллигентности, в смысле искусствознания не стою высоко, но умею ценить талант; а талант любимого человека мне втрое дороже. Никогда не простил бы себе, если бы должен был признать, что я его погубил или испортил. А ведь долгое время ты считала себя готовой оставить все то, что тебя больше всего  привлекало, для чего, поверь, у тебя еще довольно много есть сил и способности. Вот теперь снова с твоим решением, касающимся Львова, ты повторяешь это, только в более слабой степени. Снова выдвигаешь взгляд, что хочешь и можешь быть артисткой большего масштаба, но выбираешь не устраивающую тебя работу в хоре и опять же  благодаря мне. При этом добавляешь, правда, в предыдущем письме, что являешься для меня милой, любимой, но помехой. Я уже не раз убедился, что когда ты мне что-то внушаешь, то, может, неосознанно становишься на этот путь, потому что сама это чувствуешь, но как многолетняя невольница не привыкла к прямому высказыванию своих мыслей и чувств.
     Теперь для меня, очевидно, что именно меня ты называешь "милой помехой". Марися, дорогая, задумайся как можно глубже, ведь высказалась ты в своем первом письме, что "еще искреннее" хотелось бы тебе со мной поговорить,"но как-то не получается. Не знаю, почему» Я тебе помог, подсказал многое и еще в дальнейшем подскажу. Имей выдержку дольше задуматься над проблемой и имей смелость открыто сказать, хотя бы болезненное для меня.
     Ты уговаривала меня ехать в Финлянд[ию], но в основном для меня, а когда уже решаешься на другое, раскрываешь, насколько это для тебя важно, как ты об этом мечтала. Снова неискренность, а потом печальное решение по поводу меня. А я, однако, окончательно ни на что не могу решиться. Да, что касается Финляндии, то лично меня это очень увлекает  желание придерживаться чего-то одного, надежда быстрого завершения работы об аборигенах Сах[алина], а в этом деле безусловно помощь Шт[ернберга] и Академии мне очень нужна. Я писал только, что я должен знать наверняка, будет ли у меня постоянный заработок. Что касается меня, то я бы согласился подольше отстраниться от знакомого окружения, от общества, с которыми многое связывает (окончательно такая солидарность конечно дает большое удовлетворение, успокаивает социальные инстинкты и душевные потребности) лишь бы только исполнить лежащую на моей совести и в помыслах обязанность – завершение многолетнего труда. Не знал я только, что бы ты только делала в Финл[яндии]. Теперь ты мне ясно пишешь, что училась бы в Питере или где-нибудь в другом месте в России и получила бы там работу. Меня охватывает холодный пот, когда я читаю об этом страшном приговоре. Так что Финляндия была бы для меня этапом  при подготовке к … расставанию с тобой. Марися, я не нахожу слов, чтобы говорить об этом спокойно, но не стесняйся, добивай меня дальше, делай больно там, куда ты уже надавила. Тем не менее, прежде чем мне ответишь, чем откроешься в чувствах, которые всегда прячешь в себе, прежде чем будут развеяны мои сомнения, пишу тебе далее.
     На супружество смотрю и смотрел как на связь не только любящих людей, но и помогающих друг другу  в тяжелом шествии по земле, а также создающих по силе возможности каждого из них условия для развития друг друга (это не касается детей) и в конце концов  уступками, которые удерживают равновесие и гармонию в личной жизни каждого члена супружеской пары. Ты, Марися, словно нарочно мне подчеркиваешь, что я тебе не могу помочь, но явно мешаю развитию твоей индивидуальности. Я уже молчу о прошлом периоде, во время которого ты вроде все для меня хотела посвятить. Но и сейчас велишь мне держать в тайне свои планы. Никому не могу рассказать, посоветоваться с кем-либо, найти тех интересующихся, на отсутствие которых ты жалуешься. Не хочешь, может и несколько более трудных условиях, но окружена любовью, заботой, стремиться к цели, а все отвергаешь, хочешь возвратиться к печальной мысли, что ничего лучше, чем хор, не достигнешь. И снова сознаю, что ты моя любимая, счастье которой я топчу. Неужели это нужно, Марися? Искренне ли ты меня любишь? Не можешь ли ты по- другому поставить этот вопрос, может и трудный, но, как мне кажется, имеющий одно-единственное разрешение? Не чувствуешь ли, какую боль мне причиняешь этим драматизмом, который на нас наваливается? Ты страдаешь, а я жертва твоих страданий? Точно ли знаешь, что по-другому быть не может?
     Стараюсь на твое оправдание привести весь арсенал защиты, но это мне тяжело делать, если так могло продолжаться. Ты была любима, но мужчинами – деспотами, поэтому может, ты не понимаешь другого характера. Ты выросла и жила мало самостоятельно реагируя на окружение, и испытываешь жуткий страх к новым условиям, новым людям, не думая, что эти твои старые знакомые когда-то тоже были новыми. Что не от года, в котором познакомилась с ними, зависит дружеская связь, а от твоих собственных и их особенностей. Не думаешь, что талант, а тем более такой, как твой одинаково может быть  оценен и в России и в совсем иных условиях. Но страшно мне, может, это бессознательное выражение, якобы  ты тратишь на меня привязанность.
     Ах, ответь мне быстрее, искренне, я уже совсем теряю голову.
Целую тебя крепко твой Бронись.

---

Письмо № 13. Дата: "10/ХI – 12/ХI". В левом верхнем углу номер письма: "ХII".

---

[Закопане, 13. I. 1907]

     Дорогая Мариня,

     уже несколько дней прошло без всяких известий от тебя. А ты должна была мне написать, что ответили тебе в редак[циях]. Мне грустно, мне кажется, что ты нездорова. Может простудилась, много ходила. Посылаю тебе часть присланных мне Шт[ернбергом] денег и прошу, употреби их на лечение, окрепни. Я тебе писал много, может, слишком много. Пугает меня мысль, что от беспокойства в одном из писем я мог обидеть тебя. Извини меня, дорогая моя, бросаясь из стороны в сторону, усиленно работал, слишком уж выкладывался я тебе даже из-за мимолетных чувств и мыслей. А в основном я бы только хотел добавить тебе мужества в борьбе с обстоятельствами, с которыми мы слишком долго, как дети, знакомились или неосознанно откладывали на потом. Все злое и тяжелое пройдет. Мы выйдем на новую дорогу жизни. Мама  перестанет за нас беспокоиться. Люди перестанут нами пренебрегать. А у нас наша совесть будет чистой. Так хорошо, просто прекрасно, когда личная жизнь наполнена правдой. До сего времени с одной стороны она у нас была и нам было неплохо, хотя столько людей могли нас осуждать. Теперь настанет время, когда и другая сторона жизни будет труднее, но совсем чиста. Дорогая Марися, я только не хочу, чтобы ты ради меня, для меня оставила свои надежды стать той, кем хочешь, куда тебя влечет. Но, дорогая, береги и свое здоровье. Стараюсь, может слишком  поздно, об укреплении материального быта, о возможности тебе учиться на протяжении года.
     Обнимаю тебя крепко. Твоих целую. Маме целую руки. Все мне хочется написать ей. К Зосе и Зене начал.
                                                                                                           Твой Бронись1 [1].

---

[1] Письмо № 14. Дата: "Закопане, 13. ХI. 07". Дата установлена на основании почтового штемпеля. Почтовая открытка без даты и места. На обороте адрес: "Мария Ивановна Жарновская, ул. Конная, № 5, кв. 4, Россия. Петербург.". В верхнем левом углу другой рукой номер письма: "ХIII".  В письме № 16 пишет:  "Письмо […] тринадцатое, открыто, но не пронумеровано".

---

                                                                                                           
[Закопане, ок. 14. ХI. 1907]

     Дорогая Марисенька,

     сегодня получил письмо от мамы и сразу ей отвечаю. Прочти вначале его и отдай только в том случае, если найдешь, что ничего не обидит маму  и не ухудшит ее нервного состояния. В противном случае напиши мне, что и как ей ответить. Огорчает меня, что плохо  выглядишь. Почему, моя маленькая?  А молчишь и ничего не предпринимаешь. Не могла бы ты мне достать книгу Краснова [1] о Сахалине. Там много сказано о природе. С сегодняшнего дня сажусь за подготовку отчета, который я обещал. Думаю, что сам на этом немного заработаю. Когда его закончу, выеду в Закоп[ане], а пока здесь втягиваюсь в работу, боюсь сниматься с места, и не могу даже взять свои вещи. Бедная Зюкова, у нее неприятности с хозяйкой и та наши вещи задерживает [2].
     Жду  каких-то  вестей от тебя. Целую так долго, как это тебе будет приятно.
     Любящий всегда сердцем
Бронись.
     Как Ясь? А нот Фауста [3] не могу до сего времени достать.

---

Письмо № 15. Дата: Отсутствуют дата, место и номер. Дата установлена на основании содержания письма.

[1] См. примечание 2 к письму № 12.
[2] Мария и Юзеф Пилсудские жили тогда в доме Даниеля Гонсеницы, Закопане. Дорога до Поронина (сейчас ул. Яна Каспровича, 32). Осенью 1907 г. жил в этом доме Б. Пилсудский с М. Жарновской.
[3] Речь идет об упомянутой ранее опере Гуно.

---

[Закопане, ок. 15 – 16. ХI. 1907]

     Моя самая дорогая Маринка,

     только что пришло несколько дней ожидаемое мной твое письмо. Прости меня, моя дорогая, что доставляю тебе огорчение иногда слишком длительным излиянием души и изложением даже мимолетных на всякий случай проектов или возможностей жизненной перестройки по крайней мере в ближайший период. Придерживайся одного, что мы перед отъездом планировали и решили. Ты будешь обучаться на певицу! Это цель, а пути надо искать самые реальные и возможные. Моя ты нежная, радуешься, что считаю тебя человеком. Знай, Мариня, что не иначе себе представляю нашу жизнь, только чтобы ты была совсем довольна. Предпочитаю сам быть в положении забытого, чем чувствовать, что использую силы любимого человека, игнорируя его душу. Может мне не хватает обыкновенного привыкания, это другое дело, но к этому стремлюсь, но у меня есть понимание, что я способен достичь свой идеал и способен перестраивать себя даже в своем старшем возрасте. Мне представляется, что в будущем ты становишься известной певицей [1], я – известный исследователь сахалинских аборигенов, а наша жизнь – образец для молодежи как лучший тип супружества, в котором один не донимает другого, не угнетает. Марися, дорогая, давай стремиться к этому! Почему ты, малышка, легко и просто хочешь сейчас уступить, забраться в свою раковину как улитка и там сокрушаться, что губишь свой дар ради любви, для меня. Если бы как-то по-другому открыла мне свои мечты, разве бы мы теряли столько времени. Или тебе не хватает своей уверенности и нужны тебе твои родные, которые тебя насильно подталкивают. Марися, я тебе писал несколько дней тому назад уже под впечатлением подобных твоих слов, может слишком резко, но повторяю – я от своих слов не отступаю. Если, как ты думаешь, я буду тебя угнетать и губить твой талант, то ты должна или сейчас меня бросить, или столь долго быть от меня вдалеке, пока не убедишь себя, что теперь ничто не помешает нашим отношениям.
     Так что касательно хора, я смотрю на это как крайность, которую нужно всячески избегать. И думать об учебе хотя бы год. А пока пой дома, учись у капельмейстера, я думаю, что польские ноты, разве что в Лютне [2] или где-то в другом месте легко достать. Меньше ходи по моим делам. Это, видимо, тебя мучает. Я поищу кого-то другого. Я уже написал Ювачеву, Поддубскому, Торгассовым [3]. Может кто-то за это возьмется. Не знаю, хотела бы ты видеть Поддубского? Я Зиняку писал, чтобы дал твой адрес. Но боюсь, что мама не любит таких людей, которые будут тебя трактовать как мою жену. Думаю, поэтому ты и Ювачева избегаешь, как человека, который крутится в том же самом обществе, что и твой б[ывший] муж. Скажи мне откровенно.
     О "Былом" я думал и Турский уже написал редактору Бурцеву [4]. Там безусловно легче всего, но за воспоминания нужно уже засесть с более спокойной головой. А я сейчас не спокоен, пока мы не будем чувствовать себя уверенно и иметь ясные жизненные планы.
     Я не отчаиваюсь от того, что наши родные не только не сближаются, а все больше отдаляются. Еще не так плохо. А если постараемся, то легко избежим этого. Погоди, дай возможность соединиться и сама приложи для этого усилие. Когда ведешь себя пассивно, по разному может обернуться. Нужно уметь сопротивляться волнам жизни, создавать в личной жизни то, что кажется прекрасным, добрым, желанным. Обрадовала ты меня нашим Ясем. Видишь, хороший мальчик. Охотно напишу ему, когда получу от него письмо. Улыбайся мне, Маринка, мило, глядя на запад, чтобы долетел до меня твой прекрасный лирический образ и отдохнул в моих объятиях.
     Крепко обнимаю тебя, дорогая моя королевна и умоляю обратить внимание на свое здоровье. Кажется мне, ты о нем не беспокоишься.
Твой  Бронись.
     Сердечно целую твоих. Маме поцелуй руки. Я ей сегодня отправил письмо.
     Твоя Аристова [5]  не имеет отношений с издателями? Есть некий «Женский вестник», «Русская школа», «Современное обозрение». Может что-то там можно издать. Если найдется инвестор. Березин –Николай.
     Зачем ты выслала деньги. Я хочу без них обойтись. Я их здесь буду так или иначе добывать. А может, что-то заработаю за написанные вещи? Ювачев может помочь в этом деле. Когда-то мне обещал.
     Мариня, ты о себе мало пишешь, и это меня печалит. Пишешь, что ты занята, но чем? Как проводишь обычно день? Почему об этом молчишь? Много ли поешь дома?

---

   Письмо № 16. Дата: письмо без адреса и места. В левом верхнем углу номер письма: "ХV" с аннотацией автора: "а тринадцатое было открыто, но не нумеровано, а четырнадцотое – маме, сегодня отослал с утра".
 
[1] Бронислав Пилсудский, горячий польский патриот выразительно давал понять Жарновской, что все артистические амбиции она реализует в кругу польской культуры, а не в близком ей российском обществе Петербурга.
[2] Польское общество пения, действующее в Питере.
[3] Лица с этой фамилией не удалось ближе определить.
[4] Владимир Л. Бурцев (1862 – 1942) – историк, связанный с партией народников, основал в Лондоне журнал "Былое", который издавался позже в Париже и Петербурге. В 1887 г. Ю. Пилсудский был посажен в московскую тюрьму Бутырки в камеру, в которой был В. Бурцев.
[5] Более широких сведений не удалось найти.

---

[Закопане], 23. ХI. – 24. ХI. [1907]

     Дорогая Марися,

     наверно ты спишь, моя маленькая, измученная беганьем, суматохой города, встречами со знакомыми, наполненная впечатлениями от ежедневной колготы вашей семейной жизни. Мама тебя покормила, тебе пришлось поесть больше, чем тебе хотелось, показала тебе модный журнал, советовала, как лучше тебе шить теплые трусишки и бюстгальтер. Альдона [1] надоедала вопросами: почему, что это. Для чего? Кота рассказывала о своих школьных приключениях. Зося и Зеня, замерзшие, проголодавшиеся примчались с занятий и создают впечатление дружеских разговоров о Думе [2] или высмеивают какого-либо франта, встреченного на улице. Ты возвратилась из обхода редакций и, делая веселую мину, скрываешь злобу на какого-то грубияна секретаря и разочарование, что, мол, ничего уже не добьешься для своего Бронися. За обедом суматоха, смех, веселье. Вечером вбегает Ясь [Жарновский] и доминирует над всей компанией;  уговаривает пойти на выступление Шаляпина [3] и по этому поводу  тысяча похвал сыплются на певца, аж за ухом ему в это время зачесалось [!].
     Ясь натрепался и выбежал, а его место занял запыхавшийся Юлек [4], потому что долго сегодня не может посидеть. Вчера ему за "чужедомство" досталось от жены и сегодня должен вскоре уйти. Однако находит время починить зеркало, которое Альдонька скривила, а также починить японскую птицу, у которой были оборваны крылья. Леон [5] появляется последним, говорит, что переезд в Томск не наступит и иронизирует по этому поводу над этим и над всей своей карьерой, доказывая, что только в жизни и радости, что человек уже имел и использовал, а надежды и мечты  это удел дураков.
     Но вот один, другой звонок и появляются чуть ли не ежедневные гости – приятели, чтобы провести вечер в приятном, веселом обществе. Платочки, трусики, рубашечки в руках дам, хотя держатся еще, но швы продвигаются все медленнее и наконец Марися вынуждена петь. Общество умолкает, после короткой паузы по всей квартире плывет звучный и сильный голос – унося мысли каждого далеко от действительности в мир неясных желаний и неисполненных поступков. Зося и Зеня свои рукоделия на минутку отложили  и на протяжении нескольких минут проживают целые годы. Мама с погожим выражением лица смотрит на свою  любимую доченьку, о только снова насупила брови, когда припомнила этого негодного Бронися, что совсем ни к селу полюбил Марисю. Эльжбета [6],  даже приоткрыла двери в кухню и, облокотившись на  стену, любовалась "паненкой". А она, уже большая девочка, тоненькая в своей серой "реформе", увлеченно, забыв обо всем и всех, пела, воображая, что стоит на сцене в роли Маргариты, Татьяны или другой героини, одетая в прекрасные наряды, и перед ней тысячи слушателей, которые только ждут перерыва, чтобы осыпать её овациями.
     Закончен вечер. Тихо в квартире на Конной; кажется только, что взволнованный воздух еще дрожит, тихие отголоски пения еще живут в дальних уголках. Размечтавшаяся головка Мариси ложится на мягкую подушку. Кто угадает ее мысли, куда они рвутся, кто поймет, почему сердечко бьется учащенно?
     В это же самое время в другой стране среди высоких гор, убеленных снегом, в мансарде деревянного дома, ходит одиноко по маленькой комнатке тот, который не может оторвать своих мыслей от описанного момента. Уже давно за полночь, а печальный одинокий человек все время чего-то ждет, напрягает слух, глаза устремил на восток. Вдруг слышится страшный голос: "Напрасно! Поздно! Смирись с судьбой! Или забыл пророческие слова своей матери, так любившей тебя: "счастье создано не для тебя!".
     24-го [XI]. Моя дорогая Маринка, ласковая моя, несколько даже беззвучных твоих слов через пространство, разделяющее нас, так меня преобразили. Я все утро ходил как отравленный, все мне казалось таким враждебным, устрашающим, отчаянным. В голове пустота, чувствовал себя последним глупцом на свете, беспомощным, неловким, сердце казалось разбитым на куски, никого, казалось, уже не способно любить, все мне были чужими, нежеланными, словно сговорились мне делать зло, нанести какую-то обиду. К тебе одной я рвался всем своим существом, но от тебя веяло страшным холодом. "Ты для меня помеха", "ты для меня слишком стар, не любишь общества, в котором я нуждаюсь", "не можешь приехать в Питер, где единственно можно по-человечески жить", "ты недостаточно эстетичен", "не умеешь хорошо работать" и т.д.
     Но, моя милая, еще долго я бы мог об этом писать, может тогда бы смог тебя переубедить. Но, думаю, если бы ты поняла, ты бы смогла простить мне. Однако не только об этом тебя прошу, чтобы не очень нянчилась со мной, как с хрупким стеклом. Ты любишь эксперименты и лепи из меня добавочно человека полезного для общества, приятного для тебя и людей, с которыми нам общаться. Только, моя малышка, умненькая женщина, не отчаивайся иногда неудачным результатам, прими во внимание, что не все удастся фундаментально изменить – во многих случаях бывает слишком поздно, существуют еще и глубокие причины, человек стареет и становится менее гибким. А я так только буду рад, когда мне поможешь в работе над собой. Во всяком случае ты последовательна, Мариночка! А я далек от высокомерия. Искренне желаю стать лучшим.
     Сейчас, Марина, моя дорогая, давай снова перейдем к вопросам, к которым мало умения проявляем. Было бы лучше, если бы мы о них поговорили окончательно перед твоим отъездом, но и у тебя характер не столь решительный. Теперь, однако, откладывать уже нельзя. А значит…
     Все, знающие здешнее положение считают, что единственное место, где я мог бы найти работу, более - менее соответствующую – был бы Львов. Поэтому я так склоняю тебя к переезду туда. Что касается Финляндии, то это хорошее место для моей научной работы, но с нее нельзя жить. Штернберг это не учитывает. Ты ему должна открыто сказать о нашем материальном положении. А мне кажется, что временно надо отказаться от срочной обработки [материалов] и втянуться в работу, имеющую большее отношение к стране, людям, где отираешься. Сам Штерн[берг] только 7 – 8 лет спустя написал первые научные статьи, а у него были намного лучшие условия и он более был к этому подготовлен. В Финляндии иметь заработок наверно невозможно, да и для тебя это было бы бесполезно. Одно дело, если бы Штерн[берг] добыл мне у американцев специальную помощь для обработки и издания материалов; другое, этому нужно было бы целиком отдаться и извлекать пользу из места, где есть соответствующая библиотека и где легко можно было бы видеться с ним как с моим руководителем. А он этого не обещает. А при таком положении, как сейчас, так и не за что было бы переехать в Финл[яндию].
     Теперь прежде всего выходит на первый план проблема быта и хвататься надо как можно скорее за что попало. Затягивать дальше просто нельзя. О въезде [в Россию] не может быть разговора в данный момент. Жить в надежде, что будут оплачены литературные работы тоже трудно, потому что сейчас большое ослабление издательского движения и все сдержанны и в Польше и в России. Следует учитывать, что из этого вида работы можно иметь лишь дополнительный доход. Так представляется реальная действительность, когда на нее смотришь не через розовые очки и с близкого расстояния.
     Так вот, дорогая Мариня, жду твоего решения. Согласишься ли ты точно жить во Львове? Нашла ли бы ты удовлетворение, если бы там стала учиться или была приглашена на сцену? Ведь ты не изменила своих планов? Мне это нужно как можно быстрее узнать, потому что намереваюсь, как только получу деньги от Штерн[берга] поехать во Львов и начать действовать. Потому что, сидя только уже на месте и постоянно поддерживая связи, можно чего-нибудь добиться – это общий совет доброжелателей, да и сам я это хорошо понимаю. Но без окончательного твоего решения не буду делать этих шагов и буду ждать в Закопе. Хотя мне здесь и плохо. Комната ужасно холодная и высидеть в ней – просто мучение. Я уже даже простудился, но, думаю, это быстро пройдет, потому что совсем не кашляю. Так что, беспокоясь по этому вопросу о тебе, снова моя энергия удваивается.  Кроме того, опасаюсь, что Тужима слупит слишком дорого, потому что очень хорошо кормит; а вот работать при такой температуре невозможно (это такое помещение, переделанное на мансарде из летней комнатки). Другие комнаты нормальные, только в них она поселяет  больных гостей.
     Видишь, моя дорогая, как я тебе откровенно обо всем пишу. И что же? Надо наконец решаться, вот если бы ты была более решительной, мы бы этот вопрос давно решили. Я же обязательно хотел и хочу сейчас, чтобы твои слова были окончательными. Ведь ты моя дама сердца, царица. И у тебя есть свои пожелания, планы, к которым я охотно присоединюсь.
     Письмо получишь на четвертый день, один или два дня у тебя на раздумья, а потом пиши, чтобы мне как можно скорее быть во Львове и начать хлопотать о трудоустройстве. Разве только ты мне что-нибудь новое, но очень практичное и быстро осуществимое выкомбинируешь.
     Начну писать концовку о яп[онских] женщинах, но неправда, что нельзя показать и то, что уже есть. Попробуй как-то там объяснить. Если бы ты встретила п. Баудоуинову [7], то могла бы расспросить, не согласились ли поместить хотя бы в сокращении в женском журнале "Стер" того, что было в "Новом слове", а потом дать продолжение. Хлопот полон рот, но надо кувыркаться. Как это делают другие люди постоянно, а мы только начинаем. Мама, видимо, пугается такого твоего будущего, полного горечи. Но это только начало такое трудное. Со временем человек устроится, все будет уверенное и более постоянно. Да и времена изменяются. Я найду какое-то более постоянное занятие  учителя или при редакции, при музее и т.д. Моя дорогая Мариня, не бери в голову. Правда, материальные хлопоты затемняют жизненные перспективы, но нужно среди этих грубых перипетий [!] найти место мечтам, поэзии сердца, стремящегося к свободе и любви.
     Есть ли тебе там с кем откровенно посоветоваться? Малышка моя, как жаль, что не могу быть рядом с тобой. Тогда бы мы наверно сразу решили бы все эти вопросы. Не преувеличиваю, но побаиваюсь, что у тебя в голове  еще живет мысль о возможной работе в другом месте. Для меня было бы очень и очень тяжело расстаться с тобой  на длительное время. Только 5 месяцев ты была моим ангелом, сестрой, подругой и самой близкой женщиной – и не мог бы я без боли в сердце  возвратиться к одинокой жизни, ограничиться только перепиской с тобой. Но, Мариня, если все же ты считаешь неизбежностью… то поступай, как считаешь для себя правильным.  Только нет ли возможности соединить на дельнейшее наше существование, хотя бы и в тяжелых условиях? Скажи, что тебя раздражает, что беспокоит – буду иметь в виду, подскажу, чего избегать, что отодвинуть. Милая моя, своей маленькой ручкой ты коснулась нити судьбы изгнанника, удержишь ли груз, ожидающий его? Маячит огонек лучшей судьбы и наверно вскоре разъяснит души тысячи подобных нам, но временно мы должны терпеть с наилучшими, наиблагороднейшими людьми. Муся, дорогая, задумайся и ответь мне как можно скорее.
     Я знал, что Штер[нбергу] не нравится [8], но годится мне и это, лишь бы только было опубликовано и заплачено, и в дальнейшем мне поступил заказ. Я уже тебе писал, что хотел получить заказ на общее описание гиляков и айнов, но действуй помимо Штернберга. Он узко на это смотрит и забывает, что у меня нет «штатного оклада» [9].
     Для глаз [капли] ни разу не применял. Прошу прощения. Сегодня это начну. Зюкова тебя обнимает, пилит меня, что слишком долго пишу. Обнимаю всех твоих. Напиши о них подробнее, или нет, делай как хочешь. Поешь ли? Я здесь хочу найти ноты "Фауста", переписать твои партии и переслать. Хорошо? Дорогая Мариня! Если бы я мог своей любовью придать тебе надежды и желания плыть даже против течения! Вперед трудом! Это был девиз первого кружка молодых мечтателей, моих самых близких друз[ей]
твой Бронись.

---

   Письмо  № 17. Дата: "23/10 ХI". В левом верхнем углу номер письма: "ХХIII" и другой рукой аннотация: "Письмо никогда не было выслано".

[1] Альдона – младшая дочь Зофьи Баневич, упоминаемая ниже ее старшая дочь "Кота" посещала в это время школу в Петербурге.
[2] После роспуска II Думы в середине 1907 г. декретом царя Николая II и смене избирательного права, осенью 1908 г. была избрана III Дума, которая продержалась 5 лет.
[3] Федор Шаляпин (1873 – 1938) – известный российский солист, исполнитель оперных сцен в Петербурге и Москве.
[4] Юлиан Баневич – сын Хелены Баневич, был женат, работал и жил в Петербурге, часто посещал мать и сестер на ул. Конной, 5.
[5] Леон Баневич – брат Юлиана, Зофьи и Марии Жарновской.
[6] Служанка Баневичей в Петербурге. В одном из писем Жарновская писала: "Моя Эльжбета всегда также мила и умна".
[7] Ромуальда из Багницких Баудоуинова де Кортенай  (1857 – 1935) – жена проф. Яна Баудоуин де Кортенай – историк, публицист, общественная деятельница, тесно связана с польской колонией в Петербурге, поддерживала издания, борющиеся за равноправие женщин в 1893 – 1900 гг. жила в Кракове, где познакомилась с М. Висьневской (псевд. Мария Тужима), редактором краковского общественно-литературного журнала «Новое слово». В автографе фамилия дана: "Buduenowa".
[8] Речь идет о работе Пилсудского о празднике медведя, которая после основательных правок была напечатана в Петербурге только  в 1914 г.
[9] Имеется ввиду постоянная работа, штатная оплата труда.

---

[Закопане, ХI/ХII. 1907]

     Дорогая Марися.

     Снова пишу, потому что предполагаю, что ты еще не собираешься; иначе мне бы сообщила за несколько дней до отъезда. Видимо, твоя позиция еще не определена. Я был уверен, что сегодня придет письмо, продолжение твоего прерванного, но напрасно ожидание… Тем не менее удивляешься, когда я беспокоюсь о тебе, не получая по 3 – 4 дня писем и внушаешь себе мысль, чтобы не беспокоить меня, быть передо мной как можно меньше открытой, а это тебе легко удается. А я должен делать вид, что я совершенно спокоен. И все же кроме шуток, Маринка, пиши, дорогая, хоть несколько слов, если не имеешь возможности написать более длинное письмо. Но надо признать, если ты быстро собираешься приехать, а я хочу в это верить, то нет смысла писать […] [1].

---

   Письмо № 18. Дата: нет даты и места. В левом верхнем углу номер письма "33у" и другой рукой аннотация: «Письмо не послано». Мелким почерком начальный фрагмент письма.
 
[1] Не хватает окончания письма.

---

[Закопане, ХI/ХII. 1907]

[…] ту проблему и искать совета, тем более, что должна ты взять у него эти посылки, о которых он мне писал. А одновременно попроси у него несколько моих тетрадей с айнскими преданиями и сказками, пересланными в 1903. Я просил его давно, но он мне их не отдал [1].
   Я думал, что можно добраться до какого-то иллюстрированного издательства "Природа и люди" [2] или что-то типа "Нива" и там помещать фотографии со статьями и описаниями, какие бы они пожелали: форма, размер и т.д. Для этого я тебе тоже дал некоторые фотографии, чтобы ты их могла показать, а затем вести разговор. Если бы там оказался бы такой журнал, то потом легче было бы найти и в Польше, потому что здешние брали бы готовые клише (уже более дешево) и мои статьи.
     Делала ли ты что-то в этом направлении, только мне об этом не писала – не знаю, хотя я тебе напоминал и не раз. Если забыла, то немного тебе удастся сейчас сделать и, что самое важное, нужно найти постоянного посредника к этому всему делу. Потому что, дорогая Мариня, когда только подумаю, что ты еще долго там будешь отдыхать, то искренне тебе признаюсь, что тем меньше я спокоен за наше личное счастье, тем больше теряю веру, что моя любовь тебе в жизни нужна. Прости мне, дорогая Мариня, что говорю тебе это откровенно, но прими во внимание  единственные  до сих пор известные мне борозды, оставленные женщинами, которых я любил, и которые так легко уходили от меня, делают меня неуверенным в себе, в том, что меня могут любить долго и одинаково.
     Обнимаю тебя крепко, так же горячо, как желаю тебя видеть, слышать, слушать, ласкать и работать вместе с тобой
твой Бронись.
   Целую твоих, маме – руки, остальных в лицо.
   Что же касается пояса, то трудно достать, так что разве придется тебе взять снова там.
 Если будешь все получать под законной фамилией, то паспорт иногда больше пригодится здесь.
   Мариня, не сердись, дорогая, я люблю тебя, скучаю и теряю голову, когда много думаю о тебе.

---

Письмо № 19. Дата: не хватает даты и места. В верху листа аннотация написанная карандашом рукой не установленной особы: "Эта часть письма никогда не была отослана". Разрозненный конечный фрагмент письма, начальная часть корреспонденции погибли.

[1] Штернберг – о котором идет речь – не передал Жарновской тетрадей с преданиями и сказаниями айнов, которые были собственностью Пилсудского. В корреспонденции В. Котвича есть необычно интересное замечание, касающееся этих материалов: "В июне 1934 г. проф. Щербацкий прислал 7 тетрадей, содержащих материалы, записанные в 1903 г. Брониславом Пилсудским у сахалинских айнов. 6 нумерованных тетрадей (I – VI) содержат 6 сказок (айнский текст с переводом между стихами, иногда еще  отдельным переводом, более сжатым. Сказки эти до сих пор не изданы. Одна тетрадь вмещает три предания, из которых 1 и 3 изданы в сборе, опубликованном в Кракове в 1912 г. под № 2 и 6. Эти тетради – собственность Азиатского музея в Ленинграде. В июле [1934] были возвращены проф. Щербацкому". См. АН ПАН И ПАИ в Кр., sygn. К III-19; j.a. 153 (шифр временный).
[2] Журнал "Природа и люди Дальнего Востока" издавал Николай П. Матвеев, близкий знакомый Пилсудского. Петербургский еженедельник "Нива" был прогрессивным журналом, богато иллюстрированным.
   * См. АН ПАН и ПАИ в Кр. сигн. К III-157. 

---

Приложение

[Петербург] 8. VIII. [1]906*
     Пишу тебе, Марися, по делу Яся. Еще раз тебе повторяю, расстались мы как муж и жена, но ничто нас не может разделить как родителей Яся. Я по этому делу для его добра ли должен действовать согласованно. Расстались ведь мы по-дружески, без злобы и ненависти, тому свидетель по крайней мере это искреннее последнее объятие. Поступаю тоже по отношению к тебе, как говорил, совершенно лояльно и искренне и надеюсь, что ты также в отношении Яся будешь поступать по отношении ко мне. Перехожу к делу.
     Так вот Ясь очень меня тревожит, и все больше и больше. Во-первых, он до сего времени не выработал привычки к самостоятельному труду и все меньше имеет к нему желание. Пугает меня, что совсем бросит учебу и не закончит школу. Чтение самых крайних политических брошюр и воззваний без критики совсем заморочило ему голову и создало в ней полный хаос. Хаос этот господствует в его умыслах, в беспорядке, который его окружает и в небрежной работе. Я осторожно отношусь к его политическим убеждениям, не отрицаю их совсем, но стараюсь ему внушить потребность науки, труда и порядка. Но мало это дает результатов. Не чувствуешь ли ты обязанность помочь ему в этом. Не веди при нем политических диспутов, оставь его в этом отношении самим с собой, оставь его, как я это делаю, потому что это для его добра, а вместо этого толкай его в науку и труд, потому что он только тогда будет полезен человечеству, когда будет обладать знаниями и сможет и будет хотеть для человечества работать, а какое он себе выберет политическое направление – это его дело.
     Это одно. Второе, что меня интересует и беспокоит, это его одиночество и отсутствие соответствующего общества. Желая предотвратить это, я взял его с собой в Сестрорецк к Рубонам, где несколько молодых студентов забрали его с собой на яхту. Казалось бы, это должно бы ему доставить удовольствие, но где там, это было только поводом к обиде, потому что всякое новое общество его тяготит.
     С огромным нежеланием также он поехал к Мальгоммам, куда нас очень искренне приглашали. Оба Мальгоммовы, парни и девушки очень рьяно им занялись. Это очень милые и хорошо воспитанные дети, но наш сын не расшевелился, был каменным букой. Сегодня я выехал в город на работу, а его оставил, потому что Мальгоммовы его не отпустили и хотели у себя оставить до 20-го. Там большая компания юношей, можно поиграть в футбол в саду у Данилевских, конная езда и т.д. Я упросил пани Мальгомме, чтобы отпустила его завтра, т.е. в среду, в город, как будто это последнее занятие, а в    ___________
   Zob. AN PAN I PAU w Kr., sygn. K III-157.
действительности имея в виду, что ты приедешь. Вот видишь, Ясь с трудом заставляет себя быть в компании. Тем не менее, общество очень полезно не только для мальчишек, но и девушек, которые очень милые и приятные и очень приличные. Я вынужден был обещать, что придем вечером в пятницу. Повлияй на него в этом отношении, для его же добра.
     Больше всего меня тревожит какой-то легкомысленный тон, который появился у него в последнее время. Дай Боже, чтобы это прошло, потому что пришло уже окончательное зло. Не думаю, чтобы это тебя обрадовало. Не знаю, как воспримешь это письмо, боюсь, чтобы по своему обычаю не осудила меня как желающего читать тебе морали, а я же только чувствую своей обязанностью сообщить тебе о Ясе и просить помощи. Покажи это
письмо маме, руки которой сердечно целую и ручаюсь, что признает мою правоту. Целую вас.
Ян [Жарновский]

Публикуется по: Jan Staszel. Z nieznanych listów Bronisława Piłsudskiego do Marii Żarnowskiej z 1907 roku // Rocznik Biblioteki Naukowej Polskiej Akademii Umiejętności i Polskiej Akademii Nauk w Krakowie. Rok XLVIII (2003). S. 343 – 410.

Перевод с польского яз. И.Ю. Сирак



     Jan Staszel
     From the unkown letters of bronislaw Pilsudski to Maria Zarnowska

(Summary)

     Involved in the conspiracy to assassinate tsar Alexander III (1887), Bronislaw Pilsudski (1866 – 1918) was sent to Sakhalin for 15 years of hard labour. Sensitive and perspicuous observer, he became more and more interested in the native inhabitants of the island and took up ethnographical and folkloristic studies.
     After his release in 1905 and return to Galicia in 1906, Pilsudski faced considerable difficulties in finding his place in Polish, European reality. Being a romantic dreamer, in the spring of 1907 he resumed his friendship with Maria Baniewcz, who soon after Bronislaw’s deportation to Siberia, had married a wealthy man, Jan Żarnowski. The marriage had taken place in Saint Petersburg in 1889. In the summer of 1906 she left her husband and settled in the house of her mother, Helena Baniewicz. She came to Cracow in May 1907 and already at the beginning of June, together with Bronislaw, was enjoying Carlsbad. In the middle of July they returned to Cracow and left for Zakopane, where they spent a couple of months. By the end of October Żarnowska came back to Saint Petersburg to settle important matters connected with her personal and family life.
     The letters from those last months of 1907 constitute the content of the present edition. It encompasses 19 letters written by Bronislaw Pilsudski to Maria Żarnowska. Unfortunately some of them are incomplete: initial or final paragraphs are missing. The collection also lacks several letters from the second half of November and from December 1907. Most of the letters published in this edition come from Zacopane, and only few from Cracow. Although the collection is not profuse, Pilsudski’s private letters included in it are important sources for the study of his biography. They contain many unknown facts about his private life and plans concerning his scientific activity, for example the thread connected with an offer to "write a popular geographical and ethnographical description (about the Ainu and Gilak tribes)". This recollective book was to be printed in a Russian magazine "Byloye" owned by W. Burcew but was never published.
     The letters of Bronislaw Pilsudski, an exile who was made to spend 20 years far away from Poland, are sometimes written in rather poor Polish which in many placed is contaminated with Russian idioms. They have been left unchanged together with an idiosyncratic style of the author. The spelling and punctuation have been modernised according to the principles of publishing instruction.
     These valuable and so far unknown sources deserve being published as they reveal another piece of  truth about a man of extraordinary righteousness and graciousness.