В последнем десятилетии XX века было уже немало сделано и  продолжает  делаться  по  выявлению,  изучению  и  введению  в  современную практику уникального и многоаспектного научного наследия Б. Пилсудского.   При этом вполне закономерно и показательно, что с последним понятием в среде специалистов ассоциируется вклад названного ученого исключительн в  области  этнографии,  лингвистики,  фольклористики.
До  сих пор остается обойденным  вниманием как исследователей научной деятельности, так и биографов Б. Пилсудского занятие этого незаурядного ученого историей поляков в Сибири. Сохранившиеся его наблюдения и заключения  по названной теме никогда еще не были объектом специального  рассмотрения и не получали ни соответствующего анализа, ни какой-либо оценки. На наш взгляд, настало время для исправления столь существенного  упущения.  Целью настоящей статьи является освещение названного аспекта профессиональных интересов Бронислава Пилсудского, который почти 85 лет тому назад наряду с основными направлениями своей деятельности заявил о  себе  и  в  качестве  историка  «сибирско-польской»  проблематики.  В  основу статьи положен  расширенный и дополненный текст доклада на  данную  тему,  представленного  автором  на  прошедшей  в августе-сентябре 1999 г. в Польше, в Кракове, III-ей Международной конференции по научному наследию  Бронислава  Пилсудского.
Историография истории поляков в Сибири насчитывает  уже более 130-ти лет и многие десятки работ, но до сих пор лишь единичные исследования  посвящены сводной ее характеристике и оценке. К их числу принадлежат несколько предпринятых автором данной статьи аналитических обзоров подобного характера, в сущности первых в указанном русле. В отмеченных работах пишущий эти строки впервые представил Бронислава Пилсудского в  ряду  историков  истории  поляков  в  Сибири 1.
В известной мере такая характеристика Б. Пилсудского является следствием логического развития исследований вокруг его биографии (в контексте истории польской политссылки в Сибирь), предпринятых тем же автором в отечественной специальной литературе двумя десятилетиями   ранее. В ту пору имя Б. Пилсудского еще оставалось практически неизвестным для подавляющего большинства в России, даже и в среде специалистов - гуманитариев. Поэтому для указанного времени являлись очевидной историографической новацией как специальные упоминания о нем в целом, так и непосредственно о многосторонней его деятельности в течение длительной дальневосточной ссылки. Естественно, что в этой деятельности в первую очередь отмечались заслуги ссыльного исследователя по этнографическому изучению  аборигенного населения  Сахалина  и  других  регионов  Дальнего  Востока2. Все это, в свою очередь, послужило отправной точкой для последующего, более углубленного знакомства с научным наследием  Б. Пилсудского, благодаря чему значительно расширились первоначальные представления о  содержании такового, включая и некоторые прежде почти неизвестные его  стороны,  в  том  числе  и  ту,  что  освещается  в  настоящей  статье.
Рассматривая Б. Пилсудского как исследователя истории поляков в  Сибири,  мы  имеем  в  виду  прежде  всего  его  специальный очерк  на  данную тему,  опубликованный  в 1918 г. на польском языке в местечке Ле-Пюи (во Франции), в форме отдельной 36-ти страничной брошюры3. Среди относительно немногочисленных прижизненных изданий его работ нам на  настоящий момент неизвестны какие-либо другие его публикации, напрямую затрагивающие ту же проблематику 4. Тем важнее выяснение обстоятельств появления упомянутой брошюры Б. Пилсудского, причем буквально незадолго  до  трагического  завершения   жизни  ее  автора.
Как  явствует  из  пояснений,  сделанных   непосредственно  в  названной  брошюре,  она  воспроизводит  «доклад»  Б. Пилсудского  по  одноименной  теме,  делавшийся  им  в феврале 1917 г. в полонийных центрах Лозанны и  Женевы. Сборы же от ее реализации предназначались «на приюты имени Хенрика Сенкевича, устроенные Иркутским польско-литовским обществом»5. Очевидно,  что  здесь  идет  речь о  существовавшем  в  Иркутске  до начала   1920-х гг. Польско-литовском обществе «Oгниво» («Звено») и воссозданном  сравнительно  недавно, в  1990-х  гг.  (Между прочим,  в сказанном автор этих строк,  являющийся  вице-председателем  возрожденного иркутского Польского  культурно-просветительного общества «Oгниво», видит для себя одновре-   менно  и  приятную,  и  обязывающую  символическую  связь).
К сожалению, сведения,  которыми  мы пока располагаем по последнему упомянутому  в  брошюре  факту,  крайне  неполны  для  того, чтобы в полной мере прояснить его. По данным Витольда Ковальского, наиболее информированного современного специалиста в области историко-биографических аспектов «пилсудскианы», в феврале 1917 г. Б. Пилсудским в Лозанне и Женеве был «проведен цикл лекций» по истории поляков в Сибири. Также согласно его утверждению, польско-литовское общество в Иркутске явилось издателем  во Франции  «книги»  Б. Пилсудского  «Поляки  в  Сибири»,  о чем, по его же словам, имеется указание в самой этой «книге»6. Между тем в изученном нами тексте брошюры Б. Пилсудского за исключением свидетельства, уже процитированного выше и упоминающего иркутское польско-литовское общество «Огниво», но в совершенно другом контексте, какое-либо иное замечание, совпадающее по содержанию с тем, что приведено В. Ковальским, отсутствует. В данный момент остается невыясненным,  объясняется ли ошибка в указании В.Ковальского неверно понятым им смыслом действительно содержащегося в брошюре упоминания об иркутском польско-литовском обществе, либо же по какой-то причине оказалась перепутана ссылка на существующее некое иное подтверждение высказанной  В. Ковальским  версии.
Однако как бы там ни было, следует признать, что в биографии Б. Пилсудского  обнаружилось еще одно  «белое пятно» - ее «иркутский след», нуждающийся в целенаправленном исследовании. Вполне вероятно, что дальнейшее изучение этого пробела позволит открыть некоторые новые обстоятельства,  дополняющие пока  немногие  известные  данные  о  занятиях  ученого  историей  поляков  в Сибири и о его творческой лаборатории в данной области. В частности, предстоит установить, существовали ли помимо уже известных и упомянутых выше его публикаций, какие-то иные работы по указанной теме (в том числе, возможно, и неоконченные рукописи, или же проекты работ). Особенно же необходимо разобраться как в исходных   причинах столь непосредственного сближения Б. Пилсудского с иркутской Полонией,  так  и  в   конкретных  формах  осуществления  этих  связей.
Обратимся теперь к непосредственному аналитическому разбору названной работы Б. Пилсудского и к изложению вытекающих из этого ряда основных  наших  наблюдений,  характеристик  и  выводов.
При самом общем знакомстве с указанной брошюрой в ней легко угадывается жанровая специфика первоначального устного доклада  автора,  составляющего ее основу. Весь сравнительно небольшой текст очерка, внешне никак не расчлененный самим автором, по своему внутреннему содержанию практически подразделяется на ряд небольших тематических разделов, определенно различающихся формой изложения и концептуальными  подходами  к  освещаемой  теме.  Безусловно, в  определенной  мере снижает  исследовательскую  ценность работы то, что за исключением нескольких кратких и не слишком точных пояснений,  в  ней  отсутствуют  прямые  ссылки  на  источники.
Следует, однако, принять во внимание время появления очерка  Б. Пилсудского. К тому моменту во всей историографии вопроса едва ли не самым  крупным  монографическим  исследованием являлась книга Зыгмунта  Либровича7. Последнюю дополняли также несколько иных отдельных публикаций общего характера и работ, стоящих на грани мемуаров и специальных очерков по рассматриваемой теме. В этом смысле брошюра Б. Пилсудского должна быть отнесена к группе достаточно ранних разработок «сибирско - польской» истории. В то же время своеобразие данной работы состоит в том, что она освещает тему как бы в значительном абстрагировании от всей тогдашней ееисториографии,  и  при почти  полном  отсутствии   ссылок  на  материалы,  положенные в  ее  основу.
Во  всем  тексте  рассматриваемой  брошюры  ее  автором  сделаны  три адресных  упоминания  по  поводу  использованной  в  ней  литературы. Одно из них (с неполными выходными данными) относится к процитированному Б. Пилсудским высказыванию великого польского поэта А. Мицкевича. Два других представляют собой: косвенную отсылку по частному поводу к  «исследователю  жизни  ссыльных» С.В. Максимову8 и прямую – на  одну из  мемуарно-очерковых работ Б. Дыбовского9. Последнее из указанных свидетельств Б. Пилсудского дает повод предположить, что автор брошюры располагал некоторыми библиографическими и фактическими сведениями по теме благодаря Б. Дыбовскому и его окружению ветеранов-«сибиряков». Подобную версию подкрепляют и недавно опубликованные рукописные материалы переписки Б. Пилсудского с Б. Дыбовским, свидетельствующие  о существовании между ними давних и оживленных контактов, наличии  многих совместных интересов, дополнявшихся и некоторыми периодами непосредственного  общения 10.
Нетрудно  заметить, что ранние периоды «сибирско-польской» истории (до конца 1840-х гг.) изложены в брошюре заметно подробнее и с приведением  большего числа имен и фактических деталей, нежели последующие. Исходя из  контекста этой части работы, автор данной статьи приходит к заключению,    что она создавалась под непосредственным влиянием  вышеупомянутой  книги З. Либровича, хотя прямых ссылок на нее в очерке Б. Пилсудского не приводится. В пользу изложенного заключения свидетельствуют выявленные автором данных строк (при специальном сопоставлении соответствующих частей обеих работ) содержащиеся в них общие структурно-фактологические совпадения в ряде разделов. При этом от соответствующих разделов книги Либровича начальная часть очерка Пилсудского отличается существенной конспективностью и  фрагментарностью  изложения  аналогичного  материала. Можно указать также и на известное сходство отдельных фрагментов начальной части текста брошюры Пилсудского с книгой С.В. Максимова. Последнее, однако,  вовсе  не  противоречит  уже  изложенным  выше  нашим  наблюдениям,  ибо,  как  известно, сам З. Либрович  в  работе  над  своей  монографией привлекал  ранее опубликованный труд Максимова11. Впрочем, как уже было отмечено, и Б. Пилсудский оставил явное свидетельство своего обращения  к той же книге. Последующее выяснение происхождения тех или иных компонентов конкретного содержания очерка Б. Пилсудского оказывается достаточно затруднительным  в  связи  с  неоднородностью  композиционного  построения  его  контекста  и  полным отсутствием в последнем прямых ссылок  на  используемые  первоисточники.
Примерно со средины очерка его характер существенно меняется. Автор при освещении очередных этапов «сибирско-польской» истории (либо известной ему историографии таковых) отказывается от жесткого следования традиционной последовательно-нарративной, событийно-фактологической схеме. Взамен он переходит к рассмотрению избранной темы под углом зрения своего рода общего исторического социокультурного процесса. В этом русле Б. Пилсудский структурирует известный ему материал по истории поляков в Сибири в нескольких проблемно-тематических блоках. В рамках последних он проводит любопытный анализ и высказывает оригинальные собственные заключения.  Для  своего времени он представляет абсолютно новые подходы  к трактовке и характеристике «сибирско-польской» истории. Таким образом, практически  впервые  в специальной  литературе по  данной теме в очерке Б. Пилсудского оказывается обозначен широкий круг важных теоретических вопросов и сформулированы существенно значимые тенденции, непосредственно вытекающие из исторического феномена польского  присутствия  в Сибири. При этом польским ученым и бывшим политссыльным высказаны вполне обоснованные, оригинальные заключения, и поныне заслуживающие  самого  серьезного  научного  внимания.
Важно заметить, что изложение и характеристика истории поляков в Сибири  в  подобной трактовке  занимает  наибольшую  долю  всего  объема  очерка  Б. Пилсудского12.  Автор  настоящей  статьи  полагает,  что именно  этот аспект рассматриваемой работы следует признать важнейшим вкладом  ее  автора   в  историографическую  разработку   темы.
Однако наряду  с отмеченным выше безусловно незаурядным, высоким теоретическим уровнем данной работы Б. Пилсудского, в ней же достаточно  слабо  выглядит  прикладная  сторона.  Автор  очерка  как  бы  отодвигает  ее  на «второй  план» и оставляет без  глубокой  научной  проработки. В частности, откровенно недостаточно внимания уделено Б. Пилсудским в его работе источниковедческому аспекту темы. Так, в отношении непосредственного конкретно-фактического материала, приводимого автором в контексте уже  охарактеризованного нами проблемного анализа, приходится констатировать его очевидную поверхностность, недостаточную продуманность в отборе конкретных фактических сведений, наличие в них многочисленных     неточностей и даже отдельных существенных ошибок. К сожалению, это приводит  автора  очерка  и  к  некоторым  ошибочным  заключениям.
В  связи  со  сказанным  необходимо обратить  внимание только на  одну такого рода ошибочную декларацию, которая, однако, имеет весьма принципиальное значение в характеристике специфики всей освещаемой   темы   в   целом.
Сводя  в  одну  группу  польскую  мемуаристику двух периодов (эпохи после Январского восстания 1863-4 гг. и хронологического этапа после 1870 г.), Б. Пилсудский утверждает, что «польских oписаний и воспоминаний,  относящихся к этим двум периодам ссылки, существует не так уж много» и приводит в качестве заслуживающих упоминания авторов мемуарных произведений указанных периодов: Б. Дыбовского, Х. Верченьского, А. и Ф. Конов, Э. Плоского, а  также (без указания инициалов): художника Андриолли,  Маньковского,  Немоёвского,  Ковалевского 13.
 На  самом  деле, в приведенной характеристике автором анализируемого очерка допущено смешение существенно разнящихся компонентов историко-литературного наследия по «польско-сибирской» теме. Если в последнем тридцатилетии XIX в. массив мемуарной литературы по указанной теме в количественном отношении действительно значительно уступает аналогичному наследию предшествовавшей эпохи Январского восстания, то эта  последняя  группа, напротив, изо всей достаточно обширной польской мемуарной литературы, относящейся к Сибири, наиболее выделяется своей многочисленностью, многоплановостью и значительным объемом !  Пишущий эти строки уже давно и неоднократно обращает внимание научно-культурной общественности на данную особенность «сибирско-польской» истории -  относящийся к ней совершенно уникальный в своем  роде  «пласт»  мемуарного источникового наследия, по сию пору еще ожидающий своих  исследователей в отечественной исторической науке. В данном наследии, если принять во  внимание лишь наиболее крупные мемуарные произведения (то есть отдельные книжные издания объемом  в  среднем до 150-200 страниц), опуская при этом из виду наличие многочисленных более  мелких  публикаций,  то  за  период, относящийся  к  ссылке Январских  повстанцев,  таковых  окажется  (по  самым  округленным  подсчетам)  свыше  50-ти 14.
Приведенные же Б. Пилсудским имена польских «сибиряков»-мемуаристов соответствующего периода оказываются подобранными в значительной мере абсолютно произвольно. Безусловно,  они  никоим образом не характеризуют    ни всего круга таковых, ни  даже  наиболее  выдающихся  его представителей.  Показательно и то, что целый ряд персоналий мемуаристов приведен Б. Пилсудским со значительными искажениями  в написании их фамилий,  либо  же  без  указания  их  личных  имен.  Это  порождает неизбежный  вопрос о путях и способах формирования источниковой базы рассматриваемого исследования Б. Пилсудского. В данный момент у нас нет вполне ясного  ответа  на  него.
Автор настоящей статьи может высказать свое объяснение природы  недостатков очерка в данной сфере. По его мнению, во-первых,  Б. Пилсудский, насколько удается судить, все-таки не вел систематического и целенаправленного выявления, собирания и изучения мемуарных источников  по  «сибирско-польской»  тематике.  На  это указывают и сами приведенные им примеры (совершенно не равнозначные, среди которых, как показывает  конкретный  анализ, не каждый вообще прямо подходит к характеризуемой им группе). У нас даже нет ясности, был ли Б. Пилсудский непосредственно знаком с произведениями всех названных им авторов, или о ряде из них знал лишь понаслышке. В связи с этим данная проблема нуждается  в  дополнительном  специальном  изучении.
Во-вторых, не следует забывать, что работа Б. Пилсудского появилась более 80-ти лет назад и объективно отразила уровень тогдашних знаний по затронутому предмету. В тот момент еще не было проведено не только историографического анализа рассматриваемой темы, но даже в очерчивании ее  библиографии  делались  лишь  самые  первые  шаги.  Целый  ряд крупных мемуарных произведений эпохи польской политической ссылки 1860-х гг.  вообще не был еще к тому времени опубликован (таких, как записки  А. Иваньского, В. Лясоцкого, В. Четвертыньского, «Дневник» доктора Б. Дыбовского  и  др.),  а   уже  о  рукописных  материалах  по  данной  тематике  не  существовало  сколько-нибудь  точной  и  скоординированной  информации. Между прочим, и сам Б. Пилсудский, касаясь в своем очерке вопроса о «польско-сибирской» мемуаристике первой половины XIX в., признает, что «немало воспоминаний еще остается в рукописях, а многие безвозвратно погибли» 15.
Таким  образом, рассматриваемый исторический очерк Б. Пилсудского обнаруживает очевидную (и в сущности достаточно объяснимую) неоднородность своего основного содержания. Возвратимся теперь к упомянутой выше его аналитической части и рассмотрим подробнее те основные  аспекты,  которые  представлены  в  ней  автором.
Б. Пилсудским  отмечается существенная эволюция  в положении польских ссыльных в Сибири и характере их взаимоотношений с местным населением,  начавшаяся от наиболее ранних хронологических моментов в истории    появления поляков в крае. Рубежи этого исторического временного  промежутка  определяет сам автор в собственных оригинальных формулировках. «Вплоть до начала XIX в., - указывает он, - положение самых давних польских изгнанников в Сибири являлось неимоверно тяжелым, поскольку они были полностью отданы на милость и немилость местных сатрапов, не имевших над собой почти никакого контроля». Данная ситуация сменилась «эпохой в  жизни всей Сибири», которую определили: «сперва ревизия одного из самых выдающихся при Александре I государственных мужей - Сперанского, а  потом -  его  управление» 16.
 Б. Пилсудский указывает, что «в  первых столкновениях с  поселенческим  людом  Сибири  поляки  испытали  много  неприятностей  и  тягот. Население, подстрекаемое темными попами и злонамеренными лицами, относилось и к шведским, и к польским пленным как к язычникам, которых следовало избегать и  которым  можно было безнаказанно вредить.  Однако, - по  его  же мнению, - постепенно при  более  близком  знакомстве  и  оценке  многих  неожиданных  достоинств польских  пленных  и  ссыльных  это  предубеждение уступало место  симпатии,  признанию  и  уважению. …Быстро,  то  есть  уже  в  первой  половине  XIX  века,  сибирское  население  выказывает  польским  пришельцам  столько  сочувствия  и  уважения,  так  к  ним  тянется,  что отношения дружбы, завязавшиеся между представителями двух  национальностей,  выдерживают  частые  испытания  в  самых  тяжелых  условиях» 17.
Далее  автор   переходит  к  конкретным  аспектам  деятельности  поляков в Сибири (он называет ее «цивилизаторской деятельностью»). Таковую он отмечает «в научной области», «развитии неизвестных там прежде ремесел,  обучении местного населения этому роду труда». Перечисляя многочисленные профессиональные занятия,  привносимые  поляками в сибирскую практику и прежде всего в аграрной области, Б. Пилсудский заключает: «Множество разбросанных в разных округах хозяйств ссыльных были образцом для окрестного окружения  и  выполняли  роль практических  сельскохозяйственных школ  для  местного  населения» 18.
«Однако  наиболее  сильно обозначилось  влияние  поляков  в  области  обучения и воспитания, в подъеме духовной культуры Сибири [подчеркнуто  мною – Б.Ш.]». Едва  ли не первым  в  специальной  литературе,  относящейся к данному предмету, Б. Пилсудский указывает на ряд  характерных общих черт, которые, согласно его трактовке, были свойственны подобному духовно-воспитательному процессу: «Поляки принесли умение читать в  самые  глухие и отдаленные селения. Недоверие населения, вполне понятное поначалу, поляки побеждали упорством, терпением и порой  бескорыстием своего труда. В купеческих семьях поляки были в особенности частыми домашними учителями, одновременно ведущими там бухгалтерию и коммерческую переписку. Ссыльные охотнее всего брались за обучение иностранным языкам - французскому, английскому, немецкому, к которым  все больше стремились и дети купцов и мещан. Хорошее домашнее образование  поднимало сибирское купечество на уровень выше московского  и облегчало ему международные торговые отношения. Под влиянием своих духовных наставников наиболее состоятельные сибирские горожане становились подлинными меценатами науки и искусства, распространяли  почитание  и  понимание  западной  культуры»
По  его  же  утверждению,  «большое  влияние  имели  поляки  на  развитие  эстетических  склонностей  и  привычек.  …Домашнее обучение  музыке  и  устройство  музыкальных  школ  относилось  к  очень  частым  занятиям интеллигентных осужденных». Со своей стороны, мы могли бы добавить к указанному также достаточно известное обучение поляками  сибиряков  навыкам  рисования  и  живописного  искусства.
Б. Пилсудский  также отмечает,  что  «в  своей  просветительской  роли  поляки  не  обходили  стороной  и  простой  сельский  люд, казаков  и  даже  дикие  племена».  При  этом  он ссылается  на  первоначальный  опыт такого рода еще знаменитого авантюриста М. Бенёвского, создавшего, по его    словам,  в  XVIII в.  школу  для  камчадалов  (так  в  оригинале  -  Б.Ш.). Затем,  уже  вполне очевидно  подразумевая  самого себя,  упоминает он о «ссыльном пoляке»,  который  «в  начале XX  века  ...устроил  первые  школки  для  айнов  и  гиляков  на  Сахалине»19.
Автор брошюры обращает внимание на отношение официальной царской  администрации к вышеозначенной просветительной деятельности репрессированных царской системой польских деятелей освободительного  движения. Вполне справедливо он указывает на определенную двойственность в практике этого отношения: формально-правовую, которая однозначно  ограничивала всех политических ссыльных в сфере интеллектуальных занятий, как-либо связанных  с воспитательным,  педагогическим трудом,  и  житейскую  практику в сибирской провинции той поры, определяемую острейшими  дефицитом  и  потребностью в специалистах такого рода.  Говоря  словами Пилсудского,  «трудно было искоренить традиции, уже вошедшие в сибирскую жизнь. Большинство чиновников должно было руководствоваться доводами  здравого смысла и меньше  считаться  с  бумажными требованиями  столичных  правителей,  не  знающих  местной  жизни».
Исходя из собственного опыта,  он  замечает,  что  «бывали  случаи,  как  например  на  Сахалине,  в последнем десятилетии XIX века,  когда  губернатор официально назначал ссыльных поляков учителями народных школ». Отсюда  же следует еще несколько принципиально важных заключений автора  брошюры.  «Стало быть,  не удивительно, - делает  он свой вывод,  что  …когда  Сибирь после прокладки железной дороги  наводнила эмиграция из различных российских  губерний,  неграмотность  среди  сибирских  казаков,  крестьян  и  мещан  была  распространена  значительно  меньше,  чем  в  тех  же  самых социальных  слоях  коренной  России» 20.
Еще  одно  оригинальное  и  заслуживающее  внимания  наблюдение  автора очерка касается  того  обстоятельства, что  «ссыльные,  принадлежащие  к типам энтузиастов,  вкладывали в свое преподавание столько воодушевления  и  любви,  что их  влияние  на учеников  было очень глубоким,  поднимало их на более высокий уровень, нежели могли бы это сделать лучшие  государственные школы». По  мнению  Б. Пилсудского,  в  отсутствие  «поляков, равно как и политических изгнанников-россиян, души сибирских детей, в раннем возрасте лишенных возвышенного руководства, остались бы нераскрытыми». Весьма показательно, что этому отдельному вопросу Б. Пилсудский  отвел  около  полутора  страниц  текста  -  примерно  столько  же,  сколько  в  его  же  брошюре  занимает  и  вся  характеристика  ссылки  периода  Январского  восстания  1863 г.
В частности, в указанном внутреннем разделе очерка Б. Пилсудский утверждает, что «под значительным влиянием поляков выработался тот пoложительный  тип истинного сибиряка, которым  гордится русская колония [русское землячество – Б.Ш.] и даже метрополия, и который значительно oтличaется  oт  усрeдненногo  типа  русского».  «Истинный  сибиряк»,  в  его определении, «это человек с сильным чувством личного достоинства,  твердый, непреклонный перед властью, терпимый по отношению к вероисповеданию, национальности и расе, это гражданин с широкими общественными запросами и грамотный политически,  обладающий  сильной  привязанностью  к  своему  обширному и суровому отчему краю». Согласно Б. Пилсудскому, «общественная солидарность сибиряков формировалась в свете тысяч живых примеров солидарности,  взаимопомощи, товарищеской дружбы, подаваемых колонией  польских  ссыльных,  наглядных  для  местного  населения  и  всегда  его  поражавших. При виде того, что люди более знатные и образованные не чуждались никаких ремесел, никакого тяжелого физического труда, уважение к труду должно было возрастать», - высказывает он свой довод. И сам же  делает из него еще более примечательный вывод: «Сибиряки ценят только людей труда, интеллектуальные и моральные достоинства, общественную пригодность  и  не  питают особого  почтения  к  рангам, титулам  и  орденам» 21.
Подробно останавливается Б. Пилсудский на проявлениях в условиях Сибири «личной жизни» польских  «пришельцев с Запада». Среди таковых  он отмечает (за немногочисленными, по его же словам, исключениями)  следующие:
1) Названная самим же автором брошюры «невольным целибатом» тенденция уклонения (в основном прибывавших в этот регион мужчин-поляков)  от браков с женщинами из местной иноконфессиональной среды, не равной также  и  по  культурному,  и  по  ценностному  уровням;
2) Сопротивление польского контингента в Сибири «всеобщему и  печальному образу жизни российской интеллигенции в провинции: употреблению  алкоголя,  пристрастию  к  картежничеству,  распутству,  и т.п.»;
 3) Проводившееся польской средой «взамен» «развитие пристрастия к книге, построение планов лучшего порядка на земле». Автор подчеркивает,   что эта привносимая поляками житейская практика распространялась не  только  на  общегражданское,   но  и  на  многочисленное  уголовное  население  Сибири. По его мнению, результатом отмеченного польского общественного «влияния» явилось «выработанное характерное свойство сибирского населения»,  которое  охарактеризовано  им  как  «практический  идеализм»
Далее следует вывод Б. Пилсудского: «Этой  тихой,  скромной,  невидимой   глазу современника, а еще менее, – историкам края, польской работе [подчеркнуто мною – Б.Ш.], преисполненной сочувствием к темному люду и  прощением  порочной  его  части,  Сибирь  обязана  тысячами  исправившихся  граждан, уменьшением распространения преступных понятий и деяний, ослаблением отрицательного влияния  криминального  мира  на  уклад  местной  жизни» 22.
На наш взгляд, конечно же, было бы и чрезмерным упрощением, и необъективным преувеличением приписывание заслуг в «смягчении нравов» населения Сибири исключительно одному лишь польскому влиянию. По мнению автора данных строк, для воссоздания по возможности близкой к истине картины общественного развития сибирского края потребуются еще  длительные и достаточно кропотливые усилия исследователей. Впрочем, и  самим Брониславом Пилсудским отмечено, что «кроме поляков цивилизаторскую роль в северной Азии сыграли русские политические ссыльные, начиная от декабристов. Таким образом, наши и русские заслуги неоднократно  переплетаются  и  соединяются» , -  заключает  он 23.
Отдельными «мазками» намечены в очерке Пилсудского многие существенные аспекты темы. Среди таковых:  влияние на «польско-сибирскую» действительность католической  церкви;  роль и  место  в  истории присутствия поляков в Сибири польских женщин; польский контингент, добровольно  прибывавший в этот регион (в частности, представители так называемой «экономической эмиграции»). По поводу этой последней группы в составе польского населения Сибири сам Б. Пилсудский замечает, что «польский  элемент в Сибири был бы …значительно слабее, если бы складывался единственно из политических ссыльных». Наконец, Б. Пилсудским была обозначена проблема изучения факторов существования в сибирских  условиях  жизнеспособной  и  устойчивой польской диаспоры24. Необходимо подчеркнуть, что  едва  ли  не  первым  среди  исследователей  истории  поляков  в  Сибири Б. Пилсудский  обращается  к  данному  аспекту  темы.
Особое  место  уделяет  в  своем  очерке  Б. Пилсудский  рассмотрению  контактов и влияния поляков на «еще одну составную часть сибирского  населения  -  первичных  жителей  края,  племена охотничьи и рыболовецкие». «Одни,  движимые  любознательностью,  другие  благожелательностью,  а  все  вместе, быть может, желанием забвения своих болей в экзотическом  окружении, сближались они с азиатскими туземцами, которые инстинктивно ощущали  в  поляках  людей  иного  типа,  иных  обычаев  и  этики. Умением помочь советом, а иногда защитить от обиды, врачебной и технической  помощью,  мелкими  услугами  и  сочувствием  поляки  приобретали  дружбу,  доверие и благодарность обездоленных и вымирающих первобытных рас  Сибири.  Этим  гуманным  отношением,  вытекающим  из  понимания сущности своей собственной культуры, которое не раз заставляло преодолевать  физическое отвращение к грязным и зловонным, обладающим первобытным складом ума детям природы, поляки одновременно смягчали враждебные отношения  туземных рас к пришельцам с запада от Урала. Они учили их индивидуализировать свое отношение к людям белой расы, в целом  неприятной  для  них» 25.
Несомненно,  в  этом  высказывании мы можем одновременно наблюдать и Пилсудского, ученого-аналитика, и Пилсудского, непосредственного очевидца и  активного  участника  обозреваемого  им  же  процесса.  Необходимо  подчеркнуть, что данная проблема была одной из наиболее близких автору  очерка и, можно даже сказать, лично выстраданных им самим в его долгом  дальневосточном изгнании. Представление о поляках как о своеобразных миссионерах-апостолах западной цивилизации, волею судеб засланных в глухие первозданные окраины необъятных сибирских пространств, (в данном конкретном аспекте им рассматриваются контакты поляков с местными первобытными коренными народами), – многократно им  высказываются  и  развиваются  в  самых  различных  ракурсах  и  контекстах.
У  знакомящегося  с описанными  нами  наблюдениями  может сложиться  превратное впечатление, что в изложении вопроса о цивилизационном воздействии ссылаемого в Сибирь польского контингента на аборигенное местное население Б. Пилсудский несколько злоупотребляет пафосно-возвышенной фразеологией. На самом деле в последней вполне адекватно отразились неотъемлемые черты мировоззрения (и, скажем шире, индивидуальные особенности личности) этого политссыльного и ученого. Глубоко искренней  была  его  горячая  убежденность  в  том,  что  и  в  далеком изгнании  как он сам,  так  и  все его соотечественники, неизменно должны быть   распространителями высоких нравственных принципов гуманизма и западной  культуры, и служителями идеи общечеловеческого единения. В этой связи знаменательна  следующая  высказанная  им   в  этом  же  очерке идея: «Наш  символ  страданий,  изведанных  от …мрачного  насилия,  -  Сибирь,  - будет вызывать естественную скорбь по стольким растраченным, замученным силам, но скорбь, смягчаемую сознанием и, может быть, благородной гордостью от того, что там, в древней Азии, колыбели народов, мы непрерывно приносили тихие и готовые на то жертвы для сближения и братания всего  человечества» 26.
Особо следует оговорить,  что в этих своих воззрениях  Б. Пилсудский  был совершенно далек как от ханжеского морализма, так и от впадания в   крайности  романтического  утопизма. Одним из убедительных подтверждений того, что охарактеризованное понимание Б. Пилсудским исторической роли поляков на чужбине служило для него неизменным руководством к практическим выводам и действиям, является его собственное заявление, появившееся в публикации задолго до выхода  в  свет  рассматриваемого  нами  очерка.  Еще в межвоенный период на него обращала внимание польская исследовательница  его  биографии  и  наследия.
В докладе, представленном в 1909 г. в материалах Парижского Антропологического общества и освещающем  тему  родов,  беременности  и  абортов  у  аборигенов  острова  Сахалина,  ученый  заявлял,  в частности: «Как  человек,  принадлежащий  к  народу,  который  также  страдает,  я  глубоко  чувствовал  их  [сахалинских  аборигенов – Б.Ш.]  угнетение. Я  поставил  себе  моральной  обязанностью  привлечение к судьбе первобытных рас внимания людей науки, интересующихся ими. Не сомневаюсь, что то Общество Антропологии,  которое  первым  среди  всех  нáчало  исследования  человека,  …Общество Антропологии  из той Франции,  которая породила столько великих и благородных идей, проявит инициативу в руководстве любыми добрыми намерениями, а также в соединении любых усилий для  взятия на  себя  заботы  об этих заброшенных созданиях. Это является нашей обязанностью, вытекающей из чувства человечности, это является акцией спасения, на которую  следует  отважиться» 27.
Все в том же тематическом блоке очерка, где Б. Пилсудским рассматриваются  контакты  поляков  с  коренными  народами  Сибири,  им  сформулировано  оригинальное  их  определение  как  «нового  фактора,  очень ценного  для  совместной  жизни  аборигенов  и  колонизаторов». От него, по выражению Пилсудского, «выигрывала вся страна, и в не меньшей мере происходило большое облегчение для власти, ею управляющей»28. Для  времени создания очерка такая концепция его автора шла абсолютно вразрез   со  всеми привычными взглядами и стереотипными представлениями в русле истории поляков в Сибири. На взгляд автора данной статьи, приведенный  тезис заслуживает серьезного внимания аналитиков научного наследия  Б. Пилсудского.  Думается, что высказанная им любопытная идея еще далеко   не осмыслена и не исчерпана полностью и в разработках современных исследователей  научного  наследия  польского  ученого-«дальневосточника».
Подводя  итог  проведенному  знакомству  с  аналитической  частью работы Б. Пилсудского о поляках в Сибири, можно отметить, что этот «начинающий», как могло бы кому-то показаться, исследователь «сибирско-польской» истории в своей скромной, тоненькой брошюрке сумел охватит ее проблематику с многосторонностью и глубиной, вполне достойными удивления и самой высокой  оценки. В очерке Б. Пилсудского можно обнаружить серьезные начала концептуального подхода к исследованию рассматриваемой темы  как  к  объекту  системного  анализа,  который  на современном научном  уровне  еще  только  начинают  осваивать  специалисты.
Параллельно мы должны учитывать, что Б. Пилсудский никогда не вел  продолжительного и систематического исследования данной темы. Очевидно,  что подобное занятие и не было для него возможным в условиях многолетней  островной изоляции на Сахалине, где и первоисточники и историография по  указанной теме оказывались совершенно недоступными. Как известно, научные интересы политического ссыльного, будущего ученого, сосредоточивались в иной области. Лишь много позже, находясь уже в зарубежной Европе, Б. Пилсудский  берется  за  свой  доклад  и  очерк  по  «сибирско-польской»  теме.  Можно  предполагать, что обстоятельства потребовали  от него быстрого завершения достаточно компактной по объему работы в указанном русле. Именно это, наряду с отсутствием у автора выявленного сколько-нибудь значительного по объему соответствующего материала, и явилось причинами несколько упрощенно-схематизированного контекста его очерка по части конкретной фактографии. С тем же связаны и ранее уже рассмотренные  нами источниковедческие и историографические  аспекты  освещаемого  предмета,  недостаточно  проработанные  в  очерке.
Естественно, что в своем изложении указанной темы Б. Пилсудский  ориентировался  на  некоторые  наработки  своих  предшественников  в  данной  научной области. Однако указанный вопрос пока еще недостаточно глубоко  изучен. На данный момент мы не располагаем многими конкретными сведениями, его характеризующими. В частности, не выяснено окончательно, какой литературой пользовался  Б. Пилсудский  при подготовке своего первоначального доклада, а затем и очерка о поляках в Сибири. По некоторым косвенным признакам аналитического свойства автор данной статьи уже высказал предположение, что в своей работе над «сибирско-польской» темой Б. Пилсудский испытал определенное воздействие вышедшей тридцатью с лишним годами ранее книги З. Либровича. Оно отразилось затем как в структурном построении ряда разделов его собственного очерка, так и в  концептуальной  трактовке  всей освещаемой  в  нем  проблематики  в  целом.
Одновременно автор настоящей статьи может констатировать весьма примечательное сходство книги Либровича и очерка Пилсудского,  принципиально  выделяющее  обе  эти  работы  из  всего  массива современной  им литературы по истории поляков в Сибири. Обе названные работы    (несмотря на, казалось бы, абсолютно различный жанровый характер, и к            тому же значительный временной разрыв между их опубликованием) оказываются чрезвычайно близки по своей концептуальной природе – трактовке авторами обеих из них темы своего изучения как комплексного исторического феномена сибирско (российско)-польских взаимоотношений. Обе работы содержат также и неординарные образцы проблемно-тематического осмысления существенных аспектов данной темы. На фоне подавляющего большинства литературы (за весь период до окончания Первой мировой войны),  где история поляков в Сибири трактуется как прямой синоним ссылки со всеми присущими последней крайними негативно-мартирологическими атрибутами, авторы указанных  работ  подошли к ее же рассмотрению в       русле объективного социокультурного процесса, уделяя внимание многим важным  позитивным  его  проявлениям  в  истории  региона 29.
Нам представляется вполне обоснованным высказать предположение,  что вышеизложенный концептуальный подход к истории поляков в Сибири,  впервые нашедший  воплощение  в книге З. Либровича, был позднее подхвачен и творчески развит Б. Пилсудским как существенным образом соответствующий стилю его мышления. Не случайно в воспоминаниях Вацлава Серошевского, хорошо знавшего автора изучаемого очерка, он был охарактеризован как «прирожденный реформатор-апостол, искатель и изобретатель новых  путей»30.  Это еще раз возвращает нас и к уже рассматривавшемуся выше личностному восприятию Б. Пилсудским исторической реалии продолжительного пребывания и многообразной деятельности поляков на территории  Сибири  как  важного  цивилизующего  и  прогрессивного  фактора  в  истории  этого  огромного  региона.
Если же продолжить логические рассуждения в этом направлении, то вполне естественным образом можно придти к выводу, что Б. Пилсудский в определенном смысле явился преемником и продолжателем концептуального подхода З. Либровича к истории поляков в Сибири. При этом он внес свою важную лепту в дополнение и развитие данной трактовки на начальном этапе историографической разработки указанной темы. Вместе с тем очевидно, что данный вопрос нуждается еще в дальнейших углубленных прикладных  исследованиях.
Что  касается  ранней  версии  работы  М.Яника,  также  опубликованной  в 1907 г., за десять лет до создания Б. Пилсудским своего очерка31, то скорее всего, Б. Пилсудскому это издание попросту не было известно. Во всяком  случае в  рассматриваемом очерке мы не обнаруживаем каких-либо косвенных признаков его использования. В связи со сказанным любопытно сделать небольшое отступление. Десятилетием позднее уже и сам Михал Яник в опубликованной в то время его знаменитой монографии по истории поляков  в Сибири32 отводит место Брониславу Пилсудскому (наряду с его братом Юзефом). Но в своем капитальном труде этот литературовед-историк представляет Бронислава исключительно как примечательную личность поляка, политического ссыльного в отдаленный восточный регион России. Весьма примечательно, что среди прочего в книге Яника оказывается упомянута рассматриваемая работа Б. Пилсудского (первое из встречающихся  указаний на нее во всей существующей литературе по теме, обследованной  по данному поводу автором настоящей статьи !). Однако название очерка Пилсудского содержится всего лишь в текстовой цитате, которую, как    поясняет сопроводительная к ней ссылка, Яник, в свою очередь, извлек из мемуарно-биографического эссе Вацлава Серошевского, посвященного  Б. Пилсудскому33. Здесь возникает еще одна «микро-загадка». Дело в том, что  в статье В. Серошевского, называемой в примечании Яника в качестве первоисточника, на самом деле …полностью отсутствуют какие-либо  сведения  по поводу работ и  публикаций  Б. Пилсудского  о  поляках  в  Сибири.
Все изложенное дает основание придти к следующим выводам. Во-первых, очевидно, что очерку Б. Пилсудского на исследуемую им тему М. Яник не придал сколько-нибудь принципиального научного значения. Во-вторых, пока остается не установленным, каков был реальный источник информации Яника о данной работе Б.Пилсудского и знакомился ли он с нею непосредственно в оригинале,  поскольку  уже  и  в  то время  ее печатные экземпляры  относились  к  очевидным  библиографическим  раритетам.
Завершая  наше знакомство с работой Б. Пилсудского о поляках  в  Сибири и ее первоначальный анализ, мы должны еще раз заметить, что это  единственный  опубликованный  его  монографический  труд  на  указанную  тему.  Вместе  с  тем  сама  по  себе  констатация  данного  факта  совершенно  не  означает, что  ученый  лишь единожды проявил исследовательский интерес к «сибирско-польской» проблематике. Многочисленные косвенные свидетельства,  рассеянные в наследии  Б. Пилсудского, свидетельствуют  о том, что «сибирско-польская» история, активным действующим лицом  которой  он  и  сам  являлся,  никогда  не  была  ему  безразлична,  вызывала  у  него  немало  интересных,  пионерных  для  своего  времени  замыслов.
Так, из недавно опубликованной переписки его с профессором Б. Дыбовским (выдающимся зоологом, зачинателем научного байкаловедения) следует, что Б. Пилсудский был инициатором создания Общества польских путешественников и задумывал издание соответствующей книжной серии, в  которой большое место отводилось Сибири. К этим своим замыслам Б. Пилсудский намеревался привлечь крупнейшего польского географа, профессора Э. Ромера (среди прочего бывавшего в Сибири в научных экспедициях) и  Б. Дыбовского, работу которого над его записками о периоде сибирской ссылки и деятельности он воспринимал с большим энтузиазмом.  Наконец,  и  сам  он  разработал  проспект  книги  собственных  мемуаров34,  которые,  к  сожалению,  остались  не  осуществленными. По утверждению одного из современных  исследователей биографии Б. Пилсудского, «эта  книга,  возможно,  была  бы  написана», но планы начинающего  мемуариста поломал  его  отъезд  в  Закопане  в 1911 г.,  где  он  был  поглощен  «с  головой»  «водоворотом  новой  работы» 35.
. Из  другого  фрагмента  того же  эпистолярного  наследия Б. Пилсудского  становится известно, что незадолго до начала Первой мировой войны он пытался  создать  Общество  бывших  Сибиряков, или  Любителей  Сибири  «для  объединения  сил,  опубликования  воспоминаний  и  исследований  там  осуществленных  бывшими  жителями  этого  края  и  в  настоящее  время  пребывающими  там  постоянно  или  временно»36.
***
Подытоживая  изложенное  выше,  следует  сделать  вывод  о  том,  что   небольшая  по  объему  работа  Бронислава  Пилсудского  по  истории  поляков  в Сибири, несмотря на ряд объективно обнаруживаемых слабых мест и фактических недостатков, выделяется изложенными в ней автором новаторскими концептуально-теоретическими положениями, существенными и для современной трактовки этой истории. Тем самым уже в 1918 г. Б. Пилсудский явился зачинателем будущего, только в настоящее время  еще обосновываемого автором  данной статьи подхода к исследованию «сибирско-польской» темы как к интегральной части истории межнациональных отношений  в  сибирском  регионе.
В  рассмотренной  его  работе  налицо  все  главные  компоненты  подобной  трактовки  данной  темы:  вопросы  этнокультурного  менталитета  поляков в Сибири; их культурно-психологическое воздействие как представителей «западной цивилизации» на различные социальные и национальные группы, составляющие местное сибирское население; различные направления «цивилизационной» деятельности польского  контингента в Сибири (в том числе воспитательно-образовательная,  гуманитарная);  проблема  пребывания  и  деятельности  в  регионе  поляков,  не  являющихся  принудительно  высланными  (добровольные  переселенцы,   экономические  эмигранты);  взгляд  в целом  на проблематику истории поляков  в  Сибири  как  на  историю польской  диаспоры.  Уже  неполный этот перечень сам по себе весьма внушителен и существенно отличен от подавляющего  (за  единичным,  но принципиальным  исключением 37)  большинства  всего того, что в целом предлагалось в качестве трактовки «сибирско-польской» темы,  не только в период, когда Б. Пилсудским был создан его доклад, но и значительно  позднее.
* * *
В заключение автор считает необходимым с большим удовлетворением отметить тот факт, что его статья предваряет помещаемую ниже (в нынешнем же номере «Известий Института наследия Б. Пилсудского») публикацию впервые  переведенного  на  русский  язык  оригинального  текста  очерка  Бронислава  Пилсудского  «Поляки  в  Сибири».
Таким образом, проанализированная в настоящей статье работа  Б. Пилсудского, представляющая, на наш взгляд, ценный памятник польской историко-социологической мысли по теме исторических связей поляков с сибирским регионом, впервые становится доступной для широкой научной и читательской российской общественности (в том числе и жителей Сибири,  которой  эта   работа  посвящена).
Чтобы лучше понять и оценить значимость данного события, не лишним будет пояснить, что в настоящее время ни одна библиотека на территории России не располагает оригинальным экземпляром указанного очерка  Б. Пилсудского и даже непосредственно в Польше отыскать таковой   достаточно  затруднительно.
Пишущему эти строки посчастливилось еще в конце 1970-х гг., в пресловутый «застойный период» в прежнем СССР, добиться получения  микрофильмокопии данной брошюры - в исключительном порядке, по специальному заявлению. Тогда брошюра Б. Пилсудского находилась в так называемом «закрытом доступе», или отделе спецхрана Научной Библиотеки им. В. Стефаника АН УССР во Львове38. Из своих бесед по данному поводу с должностными лицами тогдашнего руководства названной библиотеки автор статьи извлек немало любопытной информации.  В частности, выяснилось, что первостепенным поводом для хранения этой оригинальной брошюры под спудом  (особо заметим, что такое хранение продолжалось практически до завершения истории советской государственности) являлась уже сама фамилия Пилсудского. Все, кто так или иначе входил в соприкосновение с Юзефом Пилсудским, а тем более его ближайшие родственники, автоматически зачислялись в злейшие враги народа и страны социализма. Весьма характерно, что стражи «идейных устоев советской родины», во имя которых засекречивалась определенные печатные издания, ни в малейшей степени не вникали в истинную сущность содержания ни данного очерка  Б. Пилсудского, ни иных многочисленных уникальных «польско-сибирских» библиографических раритетов,  долгие годы разыскиваемых автором данных строк по всей стране.  Все они «на всякий случай» укрывались от читательских глаз в отделах «специального хранения» по аналогичным маловразумительным мотивам. Возможно, когда-нибудь исследователями будут обнаружены документальные данные о пока еще неизвестных «разработчиках»  самой процедуры выявления литературы, подлежащей сокрытию, как и о конкретных  критериях,  которые служили  им  руководством  при  подобной  «сортировке»  печатных  изданий.
Все  сказанное  позволяет  увидеть  в  приведенном  факте  не  просто частный случай из чисто личных воспоминаний пишущего о нем историка-исследователя, но и своего рода историческое свидетельство, наглядно показывающее масштаб произошедших за неполную четверть века кардинальных изменений, в частности, и в отношении к наследию Б. Пилсудского. Именно в этом контексте автор счел заслуживающим внимания воспроизведение фотокопии своего собственного заявления в дирекцию Львовской Научной библиотеки имени В. Стефаника (по поводу обязательного в то время специального разрешения на копирование находившихся  в спецхране библиотеки печатных материалов, в том числе и брошюры Пилсудского). Случайно оно оказалось зафиксировано на той же пленке, что и микрофильм упомянутой брошюры Б. Пилсудского (см. соответствующую  иллюстрацию  к  тексту  публикации).
Публикуемый текст очерка Б. Пилсудского снабжен научными  примечаниями  и  комментариями.  Их  составитель – автор настоящего эссе – считает необходимым подчеркнуть,  что приводимые  в  нынешней  публикации  примечания  не  исчерпывают  в  надлежащей  мере  всего  объема  информации  и  проблематики,  затронутого  в  очерке  Б. Пилсудского.  В  настоящем  случае  составитель  лишь  стремился  снабдить работу  Б. Пилсудского  наиболее,  на  его  взгляд,  важным,  своего  рода  исходным, научным  комментарием, облегчающим читателям адекватное восприятие ее оригинального контекста. Комментатору  представляется, что в последующем исследовательский анализ очерка Б. Пилсудского будет продолжен специалистами различных научных  направлений  и  это,  несомненно,  даст  почву  для  более  широкого  и  обстоятельного  комментирования  данной   работы.
Пишущему эти строки думается также, что целесообразно было бы выпустить параллельные издания данной работы, как минимум, еще в двух  языковых  версиях:  по-польски  и  в  переводе  на  английский  язык,  чтобы  приблизить  данную  проблематику  к  наиболее  широким  кругам  научной  общественности.
* * *
Свое  исследовательское  эссе  автор  хотел бы завершить словами самого Б. Пилсудского, содержащимися в заключительной части анализируемой его брошюры. Написанные свыше 80 лет назад, они как будто бы произнесены сегодня и звучат как завещание автора современным историкам,  продолжающим  его  дело.  «А  когда,  наконец,  с  помощью  наших друзей-сибиряков засветит для нас солнце свободы, мы будем собирать и окружать опекой следы принудительных наших скитаний по их родному краю»39.

Примечания:

1  Шостакович Б.С.  История  поляков  в  Сибири  (XVII – XIX вв.). Иркутск, 1995. С. 4-5, 134.  Он  же. Узловые  вопросы  истории  поляков  в  Сибири (конец XVIII – конец XX в.). Научн. доклад  дисс. на  соиск. уч. ст. канд. историч. наук.  М., 1997. С. 6 – 7,  47 –  48.

2  Шостакович  Б.С.  Поляки – политические  ссыльные конца 70-х – начала 90-х годов XIX века – в Сибири // Ссыльные революционеры в Сибири  (XIX в. – февраль 1917 г.).  Иркутск, 1973.  Вып. 1. С. 109, 116  – 117.

3  Piłsudski  B.  Polacy  w  Syberji.  Le Puy – Francja.  Nakł. Tyg. «Jeniec-Polak»,  1918.   [ далее сокращенно: Piłsudski  B.  Polacy... ].

4  Если  быть исчерпывающе точным, существует упоминание (оброненное  мимоходом в одной из позднейших работ)  о  том,  что  первоначально очерк  Б. Пилсудского был опубликован в еженедельнике «Пленный поляк»,  выходившем  на  польском  языке  в  Ле-Пюи  (Франция).  (См.: Janik  M.  Dzieje  Polaków  na  Syberji. Kraków, 1928. S. 419 – 420). Названное периодическое  издание до настоящего  момента нам не удалось разыскать и,  в соответствии  с критериями серьезного научного исследования,  просмотреть de visu.  Однако с большой долей вероятности можно предположить, что в случае действительного  существования текста доклада Пилсудского в названном  периодическом издании,  едва  ли  в  нем  обнаружатся  существенные   отличия   от   конкретного  содержания   рассматриваемой  нами  брошюры.

5  Piłsudski  B.  Polacy...  S. 36.

6 См.: Ковальский В. Европейский календарь (Бронислав Гинет-Пилсудский в Европе 1906-1918) // Б.О.Пилсудский – исследователь  народов...  Материалы международной научной  конференции...  Южно-Сахалинск,  1992.  Т. 1.  С. 24.

7   Librowicz  Z.   Polacy  w  Syberji.  Kraków, 1884.

8  См.: Piłsudski  B.  Polacy...  S. 8.  Пилсудский  имеет в  виду  работу: Максимов С.В. Сибирь и каторга. Ч. 1 – 3. (Ч. 3. Политические и  государственные  преступники). СПб.,  1871.

9   Dybowski  B., Dr. O  Syberji  i  Kamczatce.  Lwów, [1908].

10 См.: Неопубликованная переписка Бронислава Пилсудского с Бенедиктом Дыбовским  и  Вацлавом Серошевским  (1903 – 1912 гг.).  (Пер. с польского, комментарии и публикация Б.С.Шостаковича)  // Известия Института наследия  Бронислава  Пилсудского.  № 3.  Южно-Сахалинск,  1999.  С. 49 – 68.,  71–79.

11  Librowicz  Z.  Polacy… S. 118, 125, 161, 329…

12  См.: Piłsudski  B.  Polacy... S. 15 – 36.

13  Ibid.  S. 14.

14  См.:  Шостакович  Б.С.  Мемуарные  источники  по истории  пребывания  поляков  в  Сибири  в  конце  XVIII  –  начале  XX   в.  Основные  задачи  их  изучения  //  Материалы  Всесоюзной  Байкальской  исторической  школы  «История  и  общество  в  панораме  веков». Ч. I.  М.,  1990. С. 64 – 65; он  же. Узловые  вопросы  истории  поляков  в  Сибири…  С. 21 – 22,  32 – 34.

15   Piłsudski  B.  Polacy...  S. 12.

16   Ibid.  S. 15 – 16.

17  Ibid.  S. 16 – 17.

18  Ibid.  S. 18 – 19.

19  Ibid.  S. 19 – 20.

20  Ibid.  S. 20 – 21.

21  Ibid.  S. 21 – 22.

22  Ibid.  S. 22 – 23.

23  Ibid.  S. 25.

24  См.: Ibid.  S. 27 – 30.

25  Ibid.  S. 23 – 24.

26  Ibid.  S. 35.

27  Pilsudski B.  L‘Accouchement,  La  Grossesse  et  l‘Avortement chez les Indigènes de l‘Ile Sachaline //  Bulletins  et  memoirs  de  la  Société  d‘Anthropologie  de  Paris. X. 1909.  P.  699;  Zawistowicz  K., Dr. Bronisław Piłsudski. 21.X.1866 – 17.V.1918  //  Sybirak,  Nr. 1 (13), 1937.  S.  43 - 44.

28   Piłsudski  B.  Polacy...  S. 24.

29 О характере работы З. Либровича по рассматриваемой теме см. подробнее: Шостакович  Б.С.  Зыгмунт .Либрович  -  один  из  пионеров  изучения  истории  поляков в  Сибири  //  Сибирская  ссылка.  Сборник  научных  статей. Вып. 1 (13).  Иркутск,  2000.  С.  36 – 38.

30  См.: Sieroszewski W.  Bronisław Piłsudski  //  Rocznik Podhalański. Nr. 1.  Zakopane-Kraków,  1914-1921.  S. VI.

31  Janik  M.  Literatura  polska syberyjska.  W  ser.: Biblioteka  Powszechna.  Charakterystyka  pisarzów  polskich.  Lwów;  Złoczów,  [1907]. T. 17.

32  См.: Janik  M.  Dzieje  Polaków…  S.  419 – 420.

33 Имеется в виду уже цитировавшийся в данной статье очерк:  Sieroszewski  W.  Bronisław  Piłsudski…

34 Неопубликованная переписка Бронислава Пилсудского с Бенедиктом Дыбовским  и…  С. 54,  73  – 74.

35  См.: Кучинский А. Научная  деятельность Бронислава  Пилсудского  в  Польше  //  Б.О. Пилсудский  –  исследователь  народов...  Т. 1.  С. 31.

36   Неопубликованная  переписка  Бронислава  Пилсудского...  С.  67.

37  Подразумевается, что таким исключением является уже рассмотренная  и охарактеризованная в данной статье монография З.Либровича о поляках в Сибири. Очерк Б.Пилсудского следует признать новым шагом в развитии  предложенного  в  книге  Либровича  концептуального  подхода   к  этой  теме.

38  До включения Львова в составе западноукраинских земель в Советский Союз это была знаменитая польская библиотека, называемая в латинизированной форме «Оссолинэум» - по принадлежности к фамилии ее основателей, князей Оссолиньских. Впоследствии часть фондов библиотеки была перемещена в послевоенную Польшу, во Вроцлав, где под первоначальным названием она продолжает свое самостоятельное существование и ныне является крупнейшей библиотекой  (в  комплексе с научным  издательством)  Польской  Академии  наук.

39 Piłsudski  B.  Polacy...  S. 35.

B.S. Shostakovich

Bronislaw Pilsudski as a Scholar of the History of Polish People in Siberia.

(Summary)

The author argues that despite some weaknesses and factual errors, B.Pilsudski’s short article on the history of the Polish people in Siberia presents several new theoretical ideas. These ideas are still rather important for the modern scholarly work on the “Siberian-Polish” theme and make Pilsudski one of the pioneering researchers of the history of Siberia’s multiethnic population.