С.В.БУКЧИН

РЕВОЛЮЦИОНЕР В САХАЛИНСКИХ ОЧЕРКАХ

В.М. ДОРОШЕВИЧА

Как и Чехов, Дорошевич в своей сахалинской книге вынужден был по цензурным условиям обойти рассказ о сосланных на каторгу по политическим делам. Обратиться к этой теме он смог лишь в 1906 году, когда Й.Д.Сытин (начиная с 1902 г.) уже выпустил три издания книги Сахалин, сразу ставшей весьма заметным общественным явлением, о чем свидетельствовали и читательская реакция, и отзывы печати, и попытки правительства запретить ее распространение. Тем не менее и в отдельное издание 1907 г. большой очерк Политические на Сахалине, опубликованный, в четырех номерах Русского слова в июне 1906 года, не вошел. Причины тут видятся две. Во-первых, состав книги определял не Дорошевич, а сотрудник издательства Н.В.Тулупов, которому Сытин вручил приобретенную у Дорошевича кипу газетных вырезок с сахалинскими публикациями в Одесском листке, России и Русском слове (1897-1902 гг.). Книга, составленная Тулуповым, приобрела характер некоего канонического текста. Последнее прижизненное издание 1907 г. (четвертое) отличается от первого небольшими изменениями в тексте, связанными, вероятно, с новыми сведениями о судьбах некоторых каторжан, и раскрытием отдельных имен, ранее обозначенных начальной буквой фамилии. Во-вторых, четвертое издание вышло на спаде революционной волны (после событий 1905 г.), и в издательстве могли просто поберечься от включения в уже апробированное издание, могущее принести вполне определенные неприятности политического очерка.

Появивпгось в 1906 г. в Русском слове, Политические на Сахалине так и остались на страницах этой газеты, никогда и нигде более не перепечатывались. Ныне этот очерк вместе с другими сахалинскими произведениями Дорошевича, никогда не входившими в отдельные издания, включен в состав двухтомника Сахалин, подготовленного в московском издателъстве Художественная литература.

Этот очерк объемом в полтора печатных листа интересен не только обилием подробностей из жизни политических на Сахалине. Пожалуй, отличительная, важнейшая черта его попытка создать некий обобщенный образ сосланного на Сахалин революционера. В очерке нет ни одной полной фамилии. Да и зашифрованных упоминаний очень мало всего три. Политический М. это, безусловно, народоволец, узник Шлис-еельбурга, И.Л.Манучаров. Его мужество, чувство собственного достоинства восхищали Дорошевича. Утаив, что речь идет о политическом, Дорошевич рассказал о человеческой стойкости Манучарова еще в очерке Как я попал на Сахалин, опубликованном в Русском слове в 1902 г. (отдельные издания вышли в 1903 и 1905 гг.). Просто упомянут в связи с убийством его жены политический М-р - народоволец И.И.Мейснер. Как горячий спорщик с сахалинскими сектантами и проповедник революционных идеалов, в Политических на Сахалине упомянут некто Михаил Степанович. Есть основания предполагать, что речь идет об известном революционере, члене Исполкома Народной воли Михаиле Николаевиче Тригони. Вот и все персональные упоминания.

Собственно говоря, Дорошевич и не ставил перёд собой такой цели -
рассказа о конкретных личностях. Его прежде всего интересовал тип. И сам очерк свидетельствует о стремлении выполнить именно этот замысел дать обобщенный портрет сахалинского политического. Имея в виду эту цель, можно утверждать, что какието существенные черты этого портрета принадлежат и Брониславу Пилсудскому.

Одно из привлекательнейших для Дорошевича человеческих свойств сахалинского политического обостренное чувство собственного достоинства. Надо сказать, что испытавшему немало унижений в юности, постоянно сталкивавшемуся с бесправным положением личности в российском обществе Дорошевичу эта, условно говоря, тема была особенно близка. Ей посвящено немало горьких слов за долгие годы работы в журналистике. Жить в России с чувством собственного достоинства невозможно, сказал он в одном из фельетонов. А что уж говорить про каторгу.

В Политических на Сахалине есть характерная сцена. Несколько политических, окончивших срок, уезжают во Владивосток. На пароход их пришли проводить товарищи. Помощник капитана ведет себя крайне грубо, не дает проститься, сильно толкает одного из каторжан. Вечером капитан парохода получил письмо, в котором оскорбленный политический требовал, чтобы его помощник извинился. Дорошевич отмечает, что автор письма был членом русского географического общества и известен своими учеными трудами. Скорее всего, это был Л.Я.Штернберг, он заканчивал свою ссылку на Сахалине в 1897 году, когда там был Дорошевич. Но не забудем, что членом Русского географического общества был и Бронислав Пилсудский, друг Штернберга.

Обостренный интерес проявил Дорошевич к проблеме взаимоотноше-ний политических и простого народа. Здесь, на Сахалине, впервые открылась Дорошевичу пропасть, разделявшая революционных пропагандистов от русского мужика. Он стремится докопаться до истоков драмы революционеров, стремившихся и на каторге сблизиться с народом, воздействовать на него своей революционной проповедью. Оказывается, эти люди, готовые отдать свои жизни, как они сами говорили, на благо народа, совершенно чужды народу, который зовет их одним словом господа, баре. Темный народ нутром почувствовал неправоту революционеров в их стремлении уничтожить частную собственность. Чтоб ни у кош ничего не было? Чтоб все нищими стали? Очинно ловко, возражали политическим простые каторжане. Стихийный протест против уравниловки объединялся с понятным неприятием фартовыми людьми высокопарной религии труда.

Монолог одного политического, воспроизведенный Дорошевичем, обнажает всю глубину идейной драмы сахалинского революционера, чьи идеалы прошли проверку среди простого народа: ...все, чем мы жили, во что верили, мечта, химера. Ему (народу С.Б.) все это чужое. Есть от чего в отчаянье прийти. Но приходило и прозрение: народ более всего нуждается не в политическом, а в обычном просвещении, в грамоте и еще более в сочувствии, особенно необходимом человеку на каторге. Об этом очень тактично напомнил тому же политическому старик-раскольник, сказав, что нельзя вести себя в больнице, как на улице, что здесь нужно просто пожалеть человека, помочь ему.

Любопытно, что наибольшего понимания политические, по свидетельству Дорошевича, достигли у сектантов Сахалина. Страдальцы за идею чувствовали и понимали других страдальцев за другую идею. И здесь нашло свое проявление глубинное чувство народной правоты и народного понимания диалектики жизни. Для сектантов Сахалина (они называли себя православными христианами) ясно, что они и политические ищут рая в разных местах. Но вместе с тем поразительно,пишет Дорошевич, как у этих людей, гонимых за убеждения, мало фанатизма и много глубокого, истинно просвещенного уважения к чужим мнениям и их свободе. Надо было приехать на Сахалин, чтобы ощутить природный народный демократизм, уходящий корнями в христианскую этику.

Может быть, этот опыт близкого соприкосновения с народом сыграл свою роль в той просветительной миссии, которую взяли на себя сахалинские политические. Во всяком случае, Дорошевич делает следующий вывод: Потерпев крушение на пропаганде, эти люди, отдав народу всю жизнь, старались принести хоть какую-то пользу, хоть чем-нибудь облегчить участь каторжан. Переходя к этой проблеме, Дорошевич с чувством глубочайшей благодарности и искреннего восхищения пишет о громадном культурном деле, инициаторами которого были политические не только на Сахалине, но и шире на наших дальних сибирских окраинах.

Мы расшвыривали тысячами нашу молодежь по тайгам и тундрам. И они нам приносили оттуда известия о природе, населении, нравах далеких и диких краев. Чиновники пили и грабили. Политические знакомили науку и общество с якутами, чукчами, гиляками, айнами, тунгуса.

Политическая ссылка, говорит Дорошевич, сыграла свою, особую роль. Если мы что-нибудь знаем о наших дальних сибирских окраинах, мы знаем это только благодаря политическим.

Таким образом, журналист подводит читателя к мысли, что не в революционной пропаганде, не в попытках насильственного г лома жизни исполнение того долга перед народом, мыслью о котором болела русская интеллигенция. Этот долг в просвещении, в работе на культуру общества, в преодолении темноты и бесправия. И сахалинские политические, ставшие на острове учителями, статистиками, метеорологами, этнографами, выплатили свой долг сполна, их судьбы, их опыт общения с народом на каторге прекрасное подтверждение единственного того пути, который вольно или невольно избрала только часть русской интеллигенции и который все -таки был перекрыт идеологией и практикой революционного иереустройства мира. Народнический период русского революционерства рождал просветителей и больших ученых, большевистскяй палачей и жертв. Таков урок истории...

Конверсия и оформление: <Natalia Bolek; Anna Zachara>