Летом 1901 года отставной прапорщик корпуса флотских штурманов, в недавнем прошлом политический ссыльный, Иван Павлович Ювачев получил письмо от писателя и издателя И.И. Горбунова-Посадова, который сообщал:«…книгу Вашу я получил и в свое время передал Л.Н. Толстому, на которого она произвела прекрасное впечатление. Он нашел, что это самое лучшее, самое правдивое, лучше всех вообще написанное описание Сахалинской каторги» [1] – для автора книги «Восемь лет на Сахалине» это была высшая оценка его литературного труда. Революционное прошлое И.П.Ювачева началось на Черном море в 1882 году, когда недавний выпускник столичного кадетского корпуса, участник русско-турецкой кампании, примкнул к народовольческой организации офицеров флота. Суд приговорил его к смертной казни через повешение, но по «приговору государя» от 6 октября 1884 года наказание было заменено ссылкой в каторжные работы на 15 лет. На Сахалине И.П.Ювачев начинает писать и постепенно у него налаживаются связи с рядом журналов и издательств. Главным литературным трудом его жизни станет книга «Восемь лет на Сахалине», написанная под большим влиянием Достоевского. По мнению автора книги, «великий русский каторжник, Федор Михайлович Достоевский, видит в строгом наказании в остроге и каторге средство к спасению преступников. Они, по его выражению, самоочищаются страданием» [2]. Литературный обозреватель журнала «Исторический вестник» тонко подметит, что И.П. Ювачев «первый, из числа своих товарищей по несчастью, показал пример подчинения установившимся порядкам и из «ломания шапки» пред чиновниками, надзирателями и другим сахалинским начальством не делал острого на Сахалине «шапочного вопроса»…; имея с собою «вольное платье» и вероятность разрешения его носить, он долго не снимал казенного халата с тузом на спине» [3].
Фото 1. И.П. Ювачёв. Фото А. Оцупа.
Книга «Восемь лет на Сахалине» И.П. Ювачева (Миролюбова) была хорошо принята читающей публикой и принесла автору известность. Сохранился фрагмент письма, отправленного Ювачеву Максимилианом Волошиным из Парижа в 1901 году - «Макс», известный в то время скорее как художник, чем поэт, сообщал своему корреспонденту, помимо прочего, о своей встрече с Дорошевичем, который «читал [во Франции – Г.Д.] лекцию о Сахалине и очень красноречиво и ярко описывал Онорское дело. После лекции я с ним говорил про Вас и он рассказывал, что про Вас чуть не целые легенды сложили на Сахалине, как про миротворца…» [4].
О дружеском расположении к московскому издателю А.В. Круглову рассказывают письма И.П.Ювачева за 1900-1916 годы. Роковые события на Дальнем Востоке, связанные с русско-японской войной, не могла не волновать отставного морского офицера – об этом можно судить по двум почтовым открыткам с изображением крейсера «Авроры» (1904 года) и броненосца «Цесаревич» на рейде Амура (1907 года). В самый разгар войны И.П. Ювачев с возмущением писал о лицемерной позиции европейских держав, усмотревших «великодушие» в сомнительных действиях японской военщины. Революционные события 1905 года также волновали его – 17 декабря он писал своему другу о «московских ужасах» и о том, что «трудно допустить, что на этом революция окончится». Ещё он сообщал Александру Васильевичу и его жене о том, что «сегодня, 17 декабря [по старому стилю – Г.Д.], в 6 часов 45 минут утра, у меня родился сын Даниил. Назвал его так ради многих причин. Во-первых, 5 декабря утром около 6 с половиной часов, накануне исповеди и причастия в … (неразборчиво) скиту, мне явился во сне пророк Даниил. Во-вторых, это мой любимый пророк и на его писаниях я строю свою философию истории. В-третьих, сегодня, 17 декабря память пророка Даниила. В-четвертых, «Даниель» значит суд Божий или судья Божий. Это имя так причастно современным событиям. В-пятых, очень настаивал на этом имени наш священник, который делал молитву. Крещение предполагаю 25 декабря или около этого времени…». Так, доверительно, писал счастливый отец о некоторых обстоятельствах, связанных с рождением сына Даниила, как бы предвидя его необыкновенную судьбу. И далее (из последующих писем): «Данилушка мой растет понемногу»; 2 декабря 1909 года появилась на свет дочь Елизавета; в ночь на Пасху 1913 года «Даня сильно заболел» и пришлось звать лучших медиков столицы…
В Петербурге И.П.Ювачев устроился работать ревизором Государственных Сберегательных касс, находясь в постоянных разъездах, что, впрочем, не мешало его литературным занятиям. Он публикует свои воспоминания, очерки, заметки… Крупный издатель И.И. Горбунов-Посадов пишет биографический очерк о нем, как авторе книги «Шлиссельбургская крепость»; популярный редактор «Исторического вестника» С.Н.Шубинский, а также литератор Б.Б. Глинский, судя по переписке, будут весьма дорожить обществом своего друга И.П.Ювачева. С началом первой мировой войны литературные труды отойдут на второй план; а рукопись «Парсифаля» так и останется в портфеле редактора А.В.Круглова - «…теперь, в такое время, какого не было от сотворения мира и вряд ли будет в будущем, разные личные дела отодвигаешь в сторону. Все внимание направлено на театр войны, откуда каждый день ждешь перемены. Но враг силен…Слишком много у него помощников внутри России!… У нас двойной лазарет: внизу раненые воины (25 человек), вверху – мои дети, страдающие то одной, то другой болезнью. К ним присоединяюсь в последнее время и я, грешный» - напишет И.П. Ювачев в одном из последних сохранившихся писем другу [5]…
Новые привязанности не мешали поддерживать переписку с прежними друзьями. И.П.Ювачев бережно хранил письма Б.О.Пилсудского, а также всё, что было связано с его памятью; но во время одного из обысков в квартире Ювачевых в 30-х годах ХХ века, эти бумаги были у него конфискованы…
Сахалинская политическая колония ссыльных жила по своим неписанным законам – это была «коммунна», где каждый чувствовал себя членом единой семьи. Эту сплоченность, желание помочь друг другу бывшие сахалинские узники пронесут через всю жизнь. В 1917 году в письме к Л.Я. Штернбергу Бронислав Пилсудский напишет: «Что с Вами и другими старыми друзьями? Неужели же верить тому, что возможны будут наши свободные встречи, как прежде при поездках из Рыковского в Александровск. Бывали минуты, что хотелось ехать даже на тот бедный несчастный Сахалин, в котором зарыты тела друзей и свои собственные молодые годы. Не пропали они бесследно…» [6]. В минуты отчаяния, которых в жизни Б.О. Пилсудского было не мало, он обращался к сахалинским друзьям, которые не оставляли его в беде - «Иван Павлович [Ювачев] привез известие, что мне разрешили выдать…новый паспорт» [7], взамен утерянного по пути с Сахалина. И ещё - с грустью напишет он Штернбергу о безвременной кончине в 1909 году их общего товарища по сахалинской каторге Ивана Львовича Манучарова (Ованес Арсланьян Манучарьянц) [8].
В рукописном отделе Пушкинского дома хранится письмо И.Л.Манучарова, отправленное в сентябре 1906 года из Благовещенска-на-Амуре в адрес столичного публициста В.Я.Яковлева-Богучарского. В годы революционного подъема 1905-1907 годов под редакцией последнего выходил полулегальный журнал «Былое» («Минувшие годы»), в котором печатались воспоминания участников политических процессов, в том числе Манучарова, Ювачева и других «шлиссельбуржцев». Упомянутое письмо передает высокий накал страстей, поражает непримиримостью оценок политических оппонентов, но главное в нем - это живой диалог автора со своим корреспондентом, где речь идет о студенческих волнениях 1882 года, товарищах по революционной борьбе, среди которых упомянуты «гиляковед» Штернберг, сахалинский врач Ландау и многие другие [9].
После поражения России в русско-японской войне и потери южного Сахалина многие бывшие политические ссыльные покинули остров, перебравшись во Владивосток и другие города Приморья. Правительство Японии не замедлило объявить о своей лояльности, предложив содействие в перемещении эмигрантов к постоянному месту жительства через Америку. Если учесть, что в японских лагерях находилось порядка 70 тысяч русских военнопленных, можно говорить о значительных массах перемещенных лиц, терпевших невзгоды и открытых для революционной пропаганды. Во Владивостоке агитация в армейских казармах привела к кровавым столкновениям, одной из жертв которых стала Л.А. Волкенштейн. Центрами пропаганды среди русских военнопленных в Японии были города Иокагама, Кобе и Нагасаки, где сложилась эмигрантская колония выходцев из России. Рупором революционной работы стали русскоязычные издания - еженедельник «Япония и Россия» (16 выпусков за 1905-1906 годы) и его преемница газета «Воля», выдержавшая 99 номеров в 1906-1907 годах. Возглавил редакцию народник Николай Руссель, пользовавшийся большим влиянием в эмигрантской среде. В число постоянных сотрудников редакции входили Бронислав Пилсудский, В.К. Валецкий и Б.Д. Оржих, чьи фотопортреты можно увидеть в последнем выпуске еженедельника за 1906 год [10]. Редакция «Воли» успела издать тысячи экземпляров прокламаций, агитационных брошюр и другой революционной литературы [11]. Колония политэмигрантов, обосновавшаяся в Японии, поддерживала тесные связи с соратниками по революционной борьбе. Известно, что Людмила Волкенштейн приезжала на 3 недели из Владивостока «подышать свежим воздухом»; её друг, легендарный Михаил Тригони, жил какое-то время в Японии после Сахалина. Американский публицист и знаток России Дж.Кеннан вспоминал: «…в июле 1905 года…, когда японцы в начале этого месяца взяли Сахалин, они нашли среди каторжан несколько человек из интеллигенции, осужденных по политическим преступлениям… Между ними был один, биография которого мне была хорошо известна и чью фотографию я берег более 20 лет – это был Тригони, русский революционер, в 1881 году приговоренный к 20 годам одиночного заключения в Шлиссельбургской крепости. Этот долгий период он выдержал со стойкостью, не изменив своим убеждениям, но в возрасте 55 лет отправлен был на о-в Сахалин, откуда после, в общем 25 лет заключения и был выпущен японцами. Немногие из впечатлений, вынесенных мною с Дальнего Востока, были для меня столь интересны как свидание в Иокогаме с этим интеллигентом, образованным и энергичным человеком. Тридцать лет тому назад его товарищи-революционеры дали ему кличку «милорд» вследствие его кажущегося сходства с типом английского патриция …» [12]. Осенью 1905 года Тригони вернется в Петербург, а затем на свою родину в Балаклаву.Он начнет писать воспоминания, часть которых появится на страницах журналов «Былое» и «Минувшие годы». В рукописном отделе Пушкинского Дома можно познакомиться с двумя главами его незаконченных воспоминаний о годах детства и юности, прошедших в имении отца в Крыму, об участии в студенческих волнениях 70-80-х годов и др. …[13].
Покидая в разгар военных действий о-в Сахалин, его бывшие невольники обретали долгожданную свободу, а Япония представала перед ними в образе «тихой и милой» страныы. Многие быстро адаптировались на новом месте, приобретая друзей из числа симпатизировавших им «интеллигентных японцев». В письмах Б.О.Пилсудского к Н.К.Судзиловскому (Русселю) и другим корреспондентам с Дальнего Востока будет присутствовать тема общих японских знакомых, среди которых - литератор Хасегава (Тацуносукэ); «славный парень, сердечно преданном освободительному у нас движению» Т. Инакава; сотрудник газеты «Нипон Шимбун» г-н Иноуе и другие …
Хотелось бы привести пример обоюдной привязанности людей, которых однажды объединила дружба. В личном архиве Л.Я. Штернберга найдены две почтовые открытки, отправленных под Новый 1906 год в Санкт-Петербург - «в Этнографический музей при Университете на Васильевском острове - из Хакодате, Аояги-чио, № 44 от г-на Т. Инакава». Одна открытка (на ней изображена японка в европейском платье, с дамским велосипедом) адресована г-ну Штернбергу и содержала традиционные поздравления по случаю Рождества и Нового Года; на ней была приписка: «Если имеете случай, то не откажите сообщить мой адрес Вашему другу Пилсудскому». Другая почтовая открытка изображает опечаленную девушку с причудливой прической. О ком же грустила восточная красавица, может быть о г-не Пилсудском, которому было адресовано это открытое письмо? - «Поздравляю Вас! С Высокоторжественным праздником Р.Х. [и насту]пающим Новым [Годом]. Напишите новости, [как про]водите время? …Передайте Вашему брату мой низкий поклон» - писал Б.О.Пилсудскому г-н Инакава из Хакодате. Однако это послание не дошло до адресата [14].
В продолжение затронутой темы хотелось бы отметить, что в рукописном собрании Пушкинского Дома хранится автограф письма классика японской литературы Хасегава Тацуносукэ (псевдоним Фтабатэй Симэй), которое было отправлено в журнал «Русское Богатство» Вацлавом Серошевским 14 октября 1907 года. Серошевский сообщал редактору Н.Ф.Анненскому: «Японский романист Тоцуноски Хасегава обратился к Бр[ониславу]. Пилсудскому, моему знакомому, с которым мы делали экспедицию к айнам, с предложением, найти ему сотрудничество в каком-нибудь русском журнале. Я думаю, что «Русское Богатство» было бы для него самым подходящим журналом… Он некоторое время был учителем русской словесности в Высшей Токийской школе. Затем он известен не только как оригинальный беллетрист, но и как единственный переводчик на японский язык сочинений Тургенева, Л.Н. Толстого, Гаршина, Горького, Андреева и других. Я думаю, что статьи его о современной Японии могут представлять вообще большой интерес не только для русских, но и вообще для европейцев» [15]. И хотя редакция журнала заинтересовалась предложением, идея не была реализована в связи со смертью писателя [16]. Б.О. Пилсудский в письме Штернбергу сетовал на то, что ему не удалось напечатать в России некролог в память о японском друге [17].
Лев Яковлевич Штернберг был посвящен во многие тайны и горести товарищей по несчастью. С приездом на Сахалин этого яркого и волевого человека островная колония ссыльно-каторжных получила, в известном смысле, политического лидера (вспомить хотя бы его высылку на пустынный северный кордон). Недоучившийся студент, активный участник «Народной Воли» Л.Я.Штернберг после трехлетнего одиночного заключения в Одесской центральной тюрьме был выслан в административном порядке на 10 лет на Сахалине. Он мучительно переживал разлуку с друзьями и единомышленниками по революционной борьбе ( В.Б. Богоразом, М.А. Кролем, др.), которых выслали в Сибирь. На Сахалине Штернберг довольно быстро нашел себя, занявшись изучением аборигенов, и труды его оказались столь впечатляющими, что вскоре были замечены в академических кругах. После завершения срока ссылки (который был сокращен по царскому Манифесту на 1 год и 5 месяцев) Л.Я. Штернберг был приглашен в Академию наук, где с годами сделал блестящую научную карьеру и стал известным ученым этнографом. Примечательно, что уже в 1903 году профессор Нового Света Франц Боас заинтересовался «амурскими и сахалинскими материалами» Штернберга, предлагая ему командировку в Нью-Йорк, а также издание работ о гиляках….[18].
В личном архиве Л.Я Штернберга отложились сотни писем - от родных и близких, друзей юности и соратников по революционной борьбе, от товарищей по сахалинской каторге и некоторых выдающихся представителей российской и зарубежной науки. Часть эпистолярного собрания ученого, как известно, опубликована (письма Бронислава Пилсудского); другая часть ещё ждет своего издателя. Среди бумаг хранится, например, почтовая открытка поэта Николая Гумилева, отправленная из Джибути во время его африканского путешествия [19]. Обстоятельства, сопутствовавшие упомянутой корреспонденции, объясняет редактор журнала «Аполлон» М. Лозинский в письме от 9 августа 1913 года: «Многоуважаемый Лев Яковлевич, позволяю себе обеспокоить Вас просьбой, исполнением которой Вы меня чрезвычайно обяжете. Сегодня я получил от жены Ник[олая]. Степ[ановича]. Гумилева, командированного весной Академией Наук в Абиссинию, прилагаемое при сем письмо, судя по которому семья Н.С. Гумилева все лето не получала от него вестей. В Музее Этнографии мне сообщили, что Вами была на этих днях отправлена Гумилеву какая-то телеграмма и что для получения сведений о нем мне следует обратиться к Вам...» [20]. Дальнейшее не нуждается в объяснениях.
В биографии Л.Я. Штернберга неизменно присутствует одна тема - сахалинская. Он сам признавался, что невидимые нити навсегда связали его с каторжным островом. Письма Штернберга с Сахалина, и, в частности, его письма к другу детства и юности Моисею Кролю – это живые впечатления очевидца событий далекого прошлого; и если учесть, что писал он много, легко и охотно, то наблюдения бывшего ссыльно-каторжного имеют особую ценность. Прежде чем обратиться к документальной подборке, составленной из фрагментов писем Л.Я.Штернберга за 1889 – 1895 годы, хотелось бы заметить следующее. Эпистолярное общение есть особая сфера духовной общности - у Штернберга была удивительная способность выразиться в форме письма. В письмах всегда присутствует много сугубо личного, случайного, бытового, и тем не менее эта корреспонденция чрезвычайно важна по своему содержанию. Ею заинтересуется не только историк, этнограф или краевед; но, пожалуй, более всего способствует она пониманию личности автора писем. При подготовке публикации в рамках журнальной статьи, ради сохранения наиболее ценных текстовых фрагментов, приходилось опускать менее значительные части текста. Следует также заметить, что расшифровка писем Л.Я.Штернберга предпринята впервые.
«Одесский тюремный замок. 9 января 1889 г. Не успею оглянуться, и я уже буду на борте парохода, а там широкое море, Сахалин, воля, раздолье. Я не идеализирую Сахалин, но все-таки твердо уверен, что я там поправлю свое здоровье, сумею жить трудом рук своих, сумею заниматься, и буду чувствовать себя хорошо…» [21]
«Порт Саид у Суэцкого канала. 5 апреля 1889 г. Итак, дорогой Моисей, с 30 марта я мчусь по волнам разных морей… Мы помещаемся вместе с каторжанами в единственном классе, как выражаются арестанты. Маленькие окошечки, пропускающие воздух, закрываются не только во время качки, но и в портах, так что не только нельзя пользоваться открывающимися видами, но и дышать трудно… Но зато здесь не чувствуешь никакого гнета, нет придирок…Я чувствую себя не только бодро, но и весел все время. Я еще не говорил о моем обществе. Нас политических 8 человек, 4 административных и 4 каторжан. 2 офицера: Чернов и Перлашкевич [судимый в Харькове]. Затем Петровский и Александрин. Все они идут из Централки и очень оживились в нашем обществе. Можно положительно сказать, что все чувствуют себя отлично. От Карпенко я получил Ваши поклоны и узнал про ваше житье-бытье. И должен признать, что эти поклоны не мало доставили мне радости…» [22].
«О-в Сахалин, пост Александровский. 16 августа 1889 г. С замиранием сердца приступаю к этому письму, дорогой мой Моисей. Я знаю, что значит пройти по этапу до Иркутска да еще с таким недугом, как у тебя…На Сахалин мы прибыли 19 мая в светлый теплый день и первое впечатление было весьма приятное. Начальник округа, встретивший нас на палубе, был любезен, сообщил нам о пособии в 11 руб.50 коп. ежемесячно, что мы можем получить занятия в канцеляриях и уроки, сообщил также, что нас будет ждать на пристани Бражников, у которого сумеем на первое время остановиться. Я не буду в настоящий момент описывать всей радости и сердечности, с какой нас встретила многочисленная сахалинская колония каторжан. Скажу только, что первые дни я был опьянен от этой радостной встречи. Мы дня три прожили у Бражникова, который живет на квартире в семье Вольнова [из Лопатинского процесса], а затем каждый из нас нанял себе отдельную квартиру…На 11 руб.50 коп. здесь можно кое-как жить, все товары нам отпускают по казенной цене из Центральных складов, а доставать здесь всё можно…» [23].
Фото2. Л.Я. Штернберг в 1886 г.
«О.Сахалин. Александровский пост. 2 марта 1890 г. …Первые впечатления, как я тебе писал, были весьма хорошие. Казалось бы, я нашел то, чего и хотел…Но самое тяжелое условие – это жизнь бок о бок с каторжанами…с людьми, лишенными всех прав…Вот это-то соседство, кажется, и выгонит меня в какой-нибудь дикий уголок Сахалина, [где] близкое общение с медведями и дикарями тайги. Наверное, еще этот вопрос не решен, но когда получишь это письмо, он будет решен так или иначе… Моя переписка свободна от контроля. Почта приходит и отходит приблизительно 2 раза в месяц, исключая ноября и декабря, когда навигация прекращается, а зимнее сообщение через Лиман, через Николаевск еще не установлено, и затем – исключая апреля и мая, когда Лиман вскрывается, а навигация еще не открыта. Письма доходят аккуратно, только нужно посылать заказными. Летом три раза в месяц заходил к нам почтовый пароход “Байкал”… » [24].
«10 июля [1890 г.] …Сегодня опять ходил на охоту и принес 18 куличков. Начало везти мне на охоте. Сегодня в первый раз купался…
20 июля. Должен тебе сообщить горестное известие о безвременной кончине Андрея Леонидовича Карпенко, который умер 6 июля в п. Александровском от чахотки, Похоронен рядом с другой юной жертвой чахотки, умершей три месяца тому назад Анной Александровной Вольновой, женой Василия Вольнова (по Лоп[атинскому] процессу). Болезнь свою он множил, работая в мастерской, которую ему б следовало своевременно бросить. А далее здесь не у кого было лечиться. Так ужасно кончились мечты этого способного и энергичного юноши! Сохраним его память! Зная по себе, как тяжело переживать такие известия, я бы охотно пощадил других от сообщения им этого известия…,но это ведь всё, что мы сможем сделать для его памяти… » [25].
«[Январь 1891 г.]…Иван Павлович [Ювачев]! В полдень…он спокойно покидает меня и принимает участие в несении хоругвей и икон назад в Рыковское. Его характеристика была бы неполной, если не упомянуть о близком ему человеке. В Рыковске живет фельдшерица, чахоточная, тоже религиозная, завед[ует] вместе с ним станцией. Они питают друг к другу духовную любовь, проводят почти все время вместе. Заметь себе, что он рыцарски мил и может нравиться. Он здоров и бодр, не ест мяса, не пьет чай, питается молоком, овощами, рыбой. Даже в Шлиссельбург[ской крепости] он не болел желудком. И судьба хотела, чтобы он в Шлиссельб[ургской крепости] гулял вместе с бывшим ультра-террористом Морозовым, который, впрочем, теперь бросил идею террора. Ювачев рассказывал мне о нем трогательную историю…В письмах ко мне он подписывается [далее опущено несколько знаков на древнееврейском – Г.Д.], что означает имя и отчество - Иван Павлович. Оригинальный тип!
…В конце августа был в Александровске, хорошо провел там время среди преданных товарищей, для которых мой приезд – целое событие. По странному стечению обстоятельств, я, меланхолик и вообще инвалид, оказываюсь, по их впечатлениям, и жизнерадостнее, и бодрее и веселее других. Правда, я стремлюсь быть жизнерадостным, во всяком случае, это хорошо. Туда я прошел 100 в[ерст] пешком с приключениями, а обратно на гиляцкой лодке морем. Оригинальное плавание, когда при каждом шторме (а пролив бурный крайне) надо приставать к берегу, вытаскивать лодку и ожидать у моря погоды. Во всяком случае путешествие не лишено поэзии. Теперь мне предстоит пройти 100 в[ерст] пешком зимой и не имея еще теплой обуви. А пойти все-таки непременно пойду, уж очень захотелось побалакать с людьми. По возвращении из Алекс[андровска] пришлось засесть в свою коморку, которая до того невзрачна…, но зато осенью же приступили к пристройке мне особого помещения – оно небольшое, но уютное, светлое, с 3-мя окнами. Оно имеет в своем роде 2 половины, спальню и кабинет – гостиная – кухня. Сделали мне диван, 2 стола, кровать, шкафчики и, кроме того, админ[истрация] прислала мне большой ящик с медикаментами, так как я врачую поселенцев и туземцев. Совершаю я лечение добросовестно, как гласит книга и рассудок; и, слава Богу, пока очень удачно. В этом новом помещении (где на стенах висят карточки друзей, на столе сто[ит] рамка с твоей карточкой), где я один, и тихо и спокойно - я, понятно, чувствую себя лучше прежнего и здесь с Божьей помощью собираюсь, наконец, писать и читать в порядке…Рядом со столом, за которым я пишу, три полки с книгами. В настоящее время читаю Вебера “Историю Греции”…,прочёл недавно исследование о Данте Вегеля, перечёл всю свою итальянскую библиотеку. Когда мне нужно видеть кого-нибудь, я зову к себе добродетельного сторожа – детину, убившего свою жену, и беседую с ним о Боге, о людях и вообще о высоких материях. Для удовлетворения своей потребности поучать кого-нибудь я обучаю здорового балбеса надзирателя - грамматике, арифметике и философии. Но я имею и более интересное общество: ко мне приходят часто сыны тайги - тунгусы, гиляки, орочоны, а также поселенцы по каким-нибудь надобностям. В странном положении я нахожусь тут. Туземцы зовут меня “пайоном” (начальником), а поселенцы - барином, но искренние чувства питают ко мне только туземцы; поселенцы и надзиратели смотрят на меня со страхом, так как я вижу все их проделки…” [26].
«Кордон Вяхт. 1 февраля 1891 г. С Новым Годом, милый и дорогой Моисей!… твое письмо я получил в Александровске, куда пришел вместе с Фокичем [Суворов И.Ф. – Г.Д.] погостить на празники. Прежде всего интерсно, что я прошел 100 в[ерст] пешком в зимнюю пору по сквернейшей дороге, когда приходилось местами ходить по колено в снегу. И прошел я молодцом. В первый же день прихода мы попали на празник, на детскую елку, устроенную для детей семейных товарищей. Провели мы весело ночь. И дети навеселились, и взрослые не меньше, даже плясали. По примеру прошлого года я кое-что рассказал детям по поводу елки. Затем наехало трое товарищей из Тымов[ского] округа, в том числе Александрина, с которой я теперь только впервые познакомился. Это б[ывшая ] курсистка, простая, добрая и симпатичная особа. Эта троица встретила вместе с александровцами Новый Год. Затем я и Фокич поехали в гости в с.Рыковское Тым[овского] округа, где гостили 10 дней и провели время очень хорошо. Тымовцы все каторжане, но им живется сравнительно недурно. Трое служат в канцелярии, один заведует пекарней и кухней, г-жа Александрина состоит офиц[иально] учительницей местной школы, а муж ей в качестве помощника. К тому же Александр[ины] и другие имеют большое хозяйство, штук 10 скота, десятин 25 земли, словом и материально и нравственно живут недурно. Фокичу разрешили перевести[сь] в Рыковское, и он переедет туда через месяц. Меня тоже собираются перевести… Пока мне сделали предложение поехать описать гиляц[кие] селения Северного Сахалина. Мне дают нарты с собаками, гиляка переводчика и все необходимое на дорогу. Эта экспедиция мне решительно по нутру. Я давно мечтал о чем-то в этом роде, тем более что я уже успел познакомиться с бытом местных гиляков. Я составил себе следующий план: подняться до самого северного пункта Сахалина и затем повернуть по Охотскому берегу на юг и затем вернуться уже через Тым[овский] округ в Александровск. Такое путешествие с необходим[ыми] остановками для переписи потребует около месяца времени и за это время сделаю приблизительно 1000 верст. Все это время придется ночевать либо в тайге, либо в гиляцких юртах. Особенно заманчиво в этом путешествии то, что о сев[ерных] гиляках рассказывают самые неправдоподобные вещи вроде того, что они людоеды. Посмотрим. Интересно б посмотреть, как меня будут жарить на вертеле!! Гиляки отрицают все эти басни.
Через 4 дня я отправляюсь в путь, пожелай и мне успехов в моей предстоящей экспедиции. Кстати, мои маленькие рассказы из еврейской жизни очень понравились товарищам…” [27].
“[1891 г.]…У нас теперь весна, и пароходы часты, а пароходы для нас [значат] очень многое. Пароход на рейде…и этого одного достаточно, чтобы почувствовать что-то свежее, новое…А то поедешь на пароход и поглазеешь на разных людей разных национальностей, увидешь шум и суету пароходной жизни, заглянешь и в буфет, напоминающий рестораны; и эти мелочи все-таки освежают…На днях приезжает сюда профессор Краснов, с которым мне предлагают поехать по Сахалину. Но Краснов натуралист и интересуется почвой, а я интересуюсь инородцами. Все-таки думаю воспользоваться в надежде чему-нибудь поучиться…” [28].
“О.Сахалин. П.Александровск. 19-го мая 1891 г….В последнем письме тебе писал, что отправляюсь в путешествие; из этого письма ты можешь убедиться, что я вернулся жив и невредим. Путешествие сложилось следующим образом. Северный Сахалин был совершенно неизвестен администрации. Вот и обратились ко мне как к человеку, который успел познакомиться с инородцами, предпринять путешествие для ознакомления с местностью, переписи населения и ознакомления с бытом инородцев. Это предложение пришлось мне совершенно по нутру, так как я крайне интересовался жизнью гиляков, и далее – принятие предложения открывало передо мной перспективу в ближайшем будущем объехать весь Сахалин и познакомиться с ним воочию. Все подробности путешествия были предоставлены мне. Первоначально я предполагал проехать по западному берегу, обогнуть всю северную оконечность и направиться по восточному- к югу и кругосветным, так сказать, путешествием вернуться в Александровск. Одно обстоятельство, к весне недостаток рыбы (для собак) на восточном берегу, заставило меня ограничить свое путешествие западным берегом до самой северной оконечности его, м.Св.Марии, который найдешь на карте. Пугали меня разными ужасами, даже людоедством; сама администрация просила не рисковать. Но я был уверен, что от гиляков не встречу никаких обид, тем менее – насилия; все зависело от обращения с ними, тем более что задача была щекотливая (инородцы не без причины недоверчиво относились к переписи), но я был убежден, что гуманное отношение встретит у них сердечный прием. Так и случилось. Взял я с собой одну нарту (сани) с 10-ю собаками, каюра (возницу), который по курьезной случайности оказался евреем из Николаевска, и гиляка-переводчика. Запасся сухарями и мясом на месяц, спиртом, романом, теплой одеждой и пр. Для гиляков я вез для угощения манчжурский табак, сахар и пр. Кроме того я запасся медикаментами для оказания помощи больным гилякам. Это последнее обстоятельство значительно облегчило мою задачу. Один счастливый случай моментального успокоения женщины, мучившейся годами истерией и воображавшей, что она одержима бесами, сразу доставил мне славу, которая обгоняла меня и наперед располагало население.
Совершенно случайно опять-таки удалось мне выяснить перед гиляками в наглядной форме цель переписи. Дело в том, что я захватил с собой одну книгу по этнографии с изображением типов разных народностей, в том числе и гиляков, тунгусов и орочонов. Эти картинки я имел в виду показывать детям, но, как и должно было случиться, заинтересовал ими и взрослых. Это-то и дало мне возможность разъяснить им, что я также хочу сделать книгу о гиляках, но в моей книге гиляки будут лучше нарисованы чем в той, которую я им показывал. Действительно, в ней фигуры гиляков вышли крайне неудачно.
Итак, 7-го февраля я выехал из “Вяхты” и 7-го марта я вернулся благополучно в Александровск, проехав на собаках 1000 версты, переписав десятка два селений с населением в 1140 душ. Во всех отношениях путешествие было счастливое. Ни разу я не болел, хотя даже привычные каюр и переводчик хворали; погода была прекрасна; только раз буран захватил нас, но и так задержал меня только на один день. На второй день после бурана мы уже пробирались, утопая в снегу, и сделав в этот день верст 20. Словом, ездил безостановочно, исключая только где это было необходимо в целях переписи. Чувствовал я себя все время прекрасно: беседы, перепись, ежедневная перемена места и лиц, наконец, пребывание на воздухе по целым дням во время езды – все это действовало на меня отлично. И должен признаться, что общество “варваров” мне очень нравилось. Человеческая природа решительно одна и та же, а там, где она проявляется в непосредственном виде, там она особенно хорошо действует на настроение. За месяц своего пребывания в “юртах”, мне пришлось интимно познакомиться с их обычаями, жить, так сказать, общей жизнью с ними и мог убедиться, что многое, чему поклонялись “дикари”, далеко не так утопично, как это может показаться. Их жизнь цельна и полна, личность и общество связаны естественными узами…Но эти отвлеченности не уяснят дела, нужны детали. А детали, ей Богу, не знаю с чего начинать, ибо пришлось бы описать все путешествие…Я выяснил их происхождение, изучая архаические остатки их быта, делающие для меня ясными темные вопросы истории, их религиозные мировоззрения и пр. Но главная моя заслуга – изучение их родового устройства и брака. Я открыл у них родственную терминологию и семейно-родовое право, тождественные с таковыми же у ирокезов и в знаменитой Punulua-familu (на Сандвичевых о-вах). Словом, остатки той формы брака, на которой Морган основал свою теорию и которая служит исходным пунктом брошюры Маркса–Энгельса о происхождении семьи, частной собственности и государства.У сахалинских гиляков еще живет право (супружеское) каждого гиляка на жен своих братьев (всех степеней родства) и на всех сестер своей жены, и отсюда – система родства, по которой гиляк зовет отцом (“ытк”) не только своего действительного отца, но и всех братьев своего отца, а их жен зовет “ымк”(мать). Равным образом гиляк зовет “ымк”- мать всех сестер своей матери и их мужей “отцом”(ытк). И дети этих категорий лиц зовут себя…братья и сестры. На этой системем родства покоится и интересное родовое устройство гиляков. Сначала я сам опасался верить своему открытию, но когда я во время переписи не пропустил ни одной семьи, ни одной юрты без подробных нагляд(ных) расспросов, как зовут друг друга разные члены рода и семьи, и какие кто имеет права, то я убедился, наконец. В литературе вопроса, мне известной, никто этой стороной не интересовался, хотя имеются довольно обширные исследования о гиляках. В ближайшем будущем я надеюсь опубликовать изученные мною стороны гиляцкого быта, и думаю, что мои сообщения будут интересны не для одних специалистов.
Итак, 7-го марта я вернулся в Александровск. Тут мне пришлось быть замученным в многократных пересказах всего виденного и перенесенного… Растративши в этих рассказах весь смак своих впечатлений и нажив благодаря этому чуть ли не антипатию к имени гиляцкому, я вернулся в Виахту для ликвидирования своих дел и составления отчета о своей поездке. Возвращение с путешествия было вместе с тем завершением моего пленения на кордоне [Л.Я.Штернберг был выслан на пустынный кордон за организацию политической акции в защиту соратников – Г.Д.]. Случилось это как-то незаметно и само собою разумеется, без малейших усилий с моей стороны. А за 2 месяца перед тем Фокич, по его же желанию, был переведен в Рыковское, столицу Тымовского округа, где он хозяйничает в большом хозяйстве семейства Александрина. Кстати о Хмел[евском], он хозяйничает [неразборчиво] верст от Александровска, обручился с 14-летней дочерью одного поселенца и больше о нем сказать не приходится.
В первых числах апреля я вернулся окончательно в Александровск, стряхнув кордонную пыль с ног своих…Путешествие и жизнь на кордоне разорили меня…Поселился по-прежнему с Бражн[иковым] в доме Вольнова…21 апреля мне стукнуло 30 лет…Полвека за мной…Читаю газеты, журналы, статьи об инородцах и хожу по гостям, благо есть куда не только здесь, но и в соседний пост Дуэ, где обитают четверо каторжан политич[еских]. Обыкновенно в субботу, часов в пять отправляешься в путь и через часа 2 с половиной пути по берегу моря приходишь в Дуэ, ночую и провожу день воскресный. Эта прогулка одна из приятных и, вдобавок, там хорошо угощают. Обыкновенно я питаюсь самым глупейшим образом, мяса не видишь по неделям, благо, я оказался Прометеем и научил товарищей употреблять в пищу тюлений жир, который нас значительно поддерживает. Мы на нём жарим всё без исключения, а дети его пьют с удовольствием и пользой. Недели через две я отправляюсь во 2-ю экспедицию, к гилякам Охотского берега, а по возвращении объеду еще раз Западный берег - частью на большом паровом катере, частью на вельботе. Ожидание поездки само по себе настраивает возбужденно…
Забыл я тебе рассказать про одно событие на Сахалине, именно про объявление Манифеста. Собирали народ на площадь и читали…Эффект был огромный. Многие плакали от радости…” [29].
“Сел. Ный-во. Берег Охот[ского] моря. 17 июля 1891 г. Любезный Сергей Николаевич [Таскин]! Вот уже 24-ый день, как я выехал из Дербинска, между тем едва сделал половину предпринятого дела. В течение 5 дней я спускался по Тыми, а по прибытии в Ный-во я не мог ни подняться на север вследствие неблагоприятного состояния воды в заливах, ни отправиться немедленно на юг до получения ответа от ороченов об их согласии снабдить меня оленями. Пришлось оставаться целых 3 дня в Ный-во, в течение которых переписал гиляков местных и соседнего селения Та”хр-во и кроме того, съездил на пресловутую речку Ноглек (приток Тыми), монополизированную Шевелевым А.С., и осмотрел местонахождения нефти, образцы которой везу с собой. На 4-ый день получился ответ от орочонов, и я отправился на юг пешком до Набильского залива, а оттуда частью на оленях, частью пешком и водою до мыса Де Ла Кройера, самой южной оконечности гиляцкой оседлости. Переписал гиляков и орочонов, осмотрел местонахождение нефти недалеко от с. Нгамбе-во, застолбованное гиляком по поручению m-me Рейнгартен. Кроме того, спустился до верховьев р. Набиля для переписи населения крошечного сел. Чаязл-во. На берегах этой реки усмотрел много пласт каменного угля, небольшой образчик которого привезу. Благодаря особым условиям летнего путешествия по этим местам эта поездка на юг отняла у меня целых 15 дней! До такой степени такая продолжительность была для меня неожиданна, что я, захватив из Ный-во сравнительно достаточное количество припасов, в конце концов последние дни перебивался юкалой. Вчера только я вернулся в Ный-во, где оставил 2 своих спутников и все свои припасы, и пользуюсь всеми прелестями изобилия после поста. Сейчас выезжаю на Север, но через день придется сделать остановку на 3 дня до увеличения уровня воды, так как до Кехр-во, самого северного пункта гиляц[кой] оседлости, потребуется дней 7, столько же дней обратно и дней 8 minimum подниматься по Тыми, - то в Александровске меня нельзя ждать раньше первых чисел августа. И то если совершенно оставлю мысль пробраться к тому фотогенному озеру, которое находится на 100 в[ерст] севернее Кехр-во (Какер-во на карте). Нахожусь в большом затруднении: с одной стороны обещал вернуться к 1 августу, чтобы после съездить еще по нашему берегу, с другой стороны хотелось бы выполнить обещание пробраться как можно дальше к северу. Этот вопрос я решу, когда буду в Кехр-во (Какер-во), то есть когда вся перепись будет доведена до конца. Пока переписал 10 селений с насел[ением] в 320 душ. Самые большие сел[ения] впереди к северу и по Тыми. Перепись идет совершенно благополучно. Население отнеслось ко мне с доверием, они все наслышаны о моем зимнем путешествии. Надеюсь, что и впредь все будет благополучно. Деньги оказались весьма кстати. В Рыковске прикупил кое-что на руб.6, за оленей заплатил 15 руб. и впредь, вероятно, придется давать кое-какое вознаграждение проводникам, которых я отрываю от работы в самую горячую пору хода горбуши. Чувствую себя весьма хорошо. Путешествие весьма любопытное; письмо это будет долго странствовать и кто знает, не приеду ли одновременно с ним. Желаю всего хорошего. С уважением. Л.Штернберг” [30].
«О.С[ахалин], Александровский пост. 27 сентября 1891 г. Здравствуй, дорогой Моисей! Ты, конечно, получил мое письмо, в котором я известил тебя о моем отъезде на Восточный берег Сахалина, а теперь, как видишь, я уже благополучно вернулся во свояси. Надо тебя хоть в немногих словах познакомить с этим путешествием…Итак, числа 18-го [июня] я выехал на казенной тройке из п. Алексан[дровского], в тот же день перевалил через хребты и часов в 10 веч[ера] прибыл в с. Рыковское, столицу Тымовского округа. Заехал я к Фокичу, который живет вместе с местными товарищами…У них собственный дом, несколько голов скота, много земли, и кроме того [они] имеют постоянные доходы…22 июня час. в 8 утра тройка унесла меня из Рыковска, откуда я должен был начать свое странствие. 3 моих спутника - гиляка уже ожидали меня на берегу р. Тыми. Осталось только захватить из тюремных складов провизии на 6 недель; нагрузиться и сказать: «Прости надолго» сахалинской цивилизации. Пока нагружали лодку, сиречь, длиннейшую душегубку с дугообразным дном, я успел пообедать, еще часок побалакать с русскими людьми, и наконец в 12 час. я опустился на дно лодочки, прекомфортабельно разлегся, крикнул: «Прощайте!» собравшимся на берегу, и лодка понеслась вниз по течению стремительной Тыми. Не широкая, но быстрая горная река с множеством перекатов, изгибов, ежеминутных поворотов, делающих её в высшей степени живописной и оригинальной. Берега покрыты свежей лиственной растительностью. 5 дней мы спускались вниз по этой чудесной реке. И наконец достигли залива Ный-во. Отсюда, переписав население и осмотрев окрестные фотогенные источники, я отправился на оленях на юг и приехал до м. Де ла Кройера, что отняло у меня 14 дней; затем с Ный-во отправился на лодке на север по внутр[енним] заливам и доехал до м. Вирста, везде переписывая население. В окрестностях зал. Чай-во, по указаниям орочонов, я открыл фотогенные источники. Затем пробрался опять в Тыму и к 6 августа вернулся в Рыковское. Путешествие было крайне интересно, масса приключений…Об одном курьезе упомяну только. Во время моегу путешествия в Александр[овске] распространился слух, что меня убили во время межродовой войны гиляки. Был некоторый повод к этому и, в частности, этот край, никем не посещаемый, пользуется славой, что он обитаем людоедами. И вот, представь моё изумление, когда по приезде в первое русское селение, узнаю про мою участь! Я бросил лодку и отправился простейшим путем в Рыковск, откуда телеграфировал о своем мнимом воскрешении. Было, конечно, интересное и приятное возвращение, встречи и пр… Мои записи о гиляках здесь пользуются незаслуженной репутацией, непрерывно просят копии, но я их не обрабатывал еще…» [31].
«О.Сахалин. Александровский пост. 30 октября 1891г. Дорогой Моисей! Через несколько дней совершенно случайно (по исключительному случаю) придет на наш рейд еще один пароход, и пользуюсь этой возможностью, чтобы написать тебе. Ни разу еще так поздно не заходили пароходы. У нас уже были бураны, санная дорога установилась давно, кругом снег, первый лов соболей уже поступил в оборот, а тут пароход... идет в Императорскую Гавань за лесом для железной дороги и попутно зайдет сюда, заберет зазимовавших было агентов Владивостокских фирм, снабдит нас игральными картами, в которых здесь такая крайняя нужда, шампан[ским] и сигаретами и пойдет зимовать в Японию или Китай. Пишу всё это просто для характеристики сахалинского быта…
Но надо тебе рассказать про мой новый образ жизни. Живу я теперь на отдельной квартире совершенно один. Встаю в 7 час., затапливаю камин, а в 8 час. я уже занимаюсь с 2 старшими детьми товарищей, в 10 час. занимаюсь с младшими детьми товарища до 12 час. До 1 час. с половиной отдыхаю с легким чтением газет и журналов. Затем иду обедать и с 3 до 7 час. занимаюсь с детьми чиновников, а так как почти [повсеместно] меня задерживают к чаю, то являюсь домой часто к 9 час. тем более, что надо же когда-нибудь уделить час и другой товарищу и знакомым, а то и вечер. Надо ложиться не позже 12 час. По воскресеньям иной раз приходится навестить товарищей, живущих в неблизких окрестностях. Так что времени ужасно мало, почти нет, я уже не говорю о некоторой усталости…Из работ мне предстоят: обработка путешествий и этнографических очерков Сахалина; роман, задуманный мною ad hoc, и пр., что придется. Стихов давно не писал…Вот уже 3 года ссылки прошло, и 31-й год идет…, силы ещё есть, я чувствую, нужно только работать и иметь благоприятные условия. Одному я крайне рад, имеенно своим путешествиям. Они останутся навсегда прекрасным воспоминанием, полным поэзии и, кроме того, весьма поучительны во всех отношениях. Для меня, человека нервного и пр., близкое знакомство с цельною жизнью варваров действовало успокаивающим и укрепляющим образом… Что за прелесть, улечься на дне длинной гиляцкой лодки и катить целые дни вниз по живописнейшей горной стремительной реке прямо в Охотское море! Что за прелесть, эти беседы с моими спутниками! Что за прелесть, эти ночлеги под шатром листвы, волшебно озаряемой пламенем костра; или - на дворе дождь, а ты сидишь под куполом палатки на медвежьей шкуре, пьешь чай и читаешь новейшую книгу – и это где-нибудь в местности, куда редко ступала нога даже дикаря! Или ночевки в юртах, гостеприимство и наивные беседы, переписка и разбирательства.
Да, всё это было хорошо, если бы в то время быть вдвоем, сколько мы бы вместе пережили - вдвое радостнее,,,” [32].
“О.Сахалин. Алек[сандровский] пост. 27-го мая [18]92 г. …Теперь у нас весна, лунные ночи, конечно только любви не достает. Полушутя, полусерьезно говоря, хотелось бы еще кого-нибудь полюбить. Но о чем толковать? Скоро опять уезжаю в путешествие на юг Сахалина для регистрации айнов; этой весной вернулась старая администрация. Мои записки отправлены были из Петербурга в Общество Любителей Естествознания [Москва], которое теперь прислало мне свои труды, но я телеграммой просил пока ещё не обнародовать моих записок, которые намерен ещё обработать. Вообще по отношению к изучению острова я поставлен в самые благоприятные условия и весьма сожалею, что ни время, ни научная подготовка не позволяют выполнить этого дела так, как я бы этого желал. Во всяком случае, эти путешествия для меня являются настоящим отдыхом. А вообще я мало доволен собою. Беспокойство, которе иногда поэты именуют священным, мешает мне предаться тому самоограничению в занятиях, которое я ещё со времен тюрьмы поставил своей целью. И вот, я вечный перебежчик из одной области в другую. И когда же я образумлюсь? Вот уже несколько дней я мечусь по поводу предстоящей поездки…- то обращусь к айнскому словарю, то к дневникам Общества Любителей Естествознания, то берусь за старое путешествие, до сих пор не оконченное…- через какое горнило метаний проходит работа, просто стыдно сказать…» [33].
«О.Сахалин. 10 ноября 1892 г. …С раннего утра до 4 час. ежедневно я вожусь с детьми, а 2 раза в неделю и вечерами обучаю одного знакомого французскому языку. По вечерам я читаю и разрабатываю понемногу материалы летней переписи айнов. А затем общество отнимает время…В тот самый момент, когда я высадился с парохода, привезшего меня из Южного Сахалина, я был ошеломлен известием о смерти ближайшего друга по Сахалину Ефима Ивановича Петровского. Познакомился я с ним во время плавания сюда на пароходе, и тогда же мы полюбили друг друга. К несчастью, он попал в другой округ, но виделись с ним очень часто. Хотя он был осужден на бессрочную…, он был один из самых жизнерадостных, любящих и деятельных из нас…За несколько минут до смерти он беседовал с товарищами с чувством облегчения, затем лег и уснул…навеки. Эта смерть не для меня одного была ужасным ударом. Его любили и ценили все. К несчастью, я с ним не простился. И приехал в Алекс[андровск] только в день похорон, которые имели место в Рыковс[ке]. Какое ужасное терзание производят такие удары, трудно передать. Леденящее сознание бренности всего земного ощущается с необыкновенной ужасной ясностью и во все, даже приятные моменты. Стараешься посильно не помнить о горестных утратах; а не помнить, не вспоминать – это преступно. Гроб не может быть разделяющим элементом. Среди земного и за земным. Души связанные должны сохранять свое единство. Я меньше стал бояться смерти, мне все яснее представляется невозможность, чтобы за гробовой доской кончалось всё. Ещё должно быть нечто, а это нечто есть жизнь. Но многое рвется в сердце и оно, это бедное сердце моё, столько пережившее здесь неожиданностей и горя, со страхом и трепетом встречает всякого новопришедшего, все новое, боясь услышать что-нибудь тяжелое. Но может быть, Бог даст нам, наконец, период душевного отдохновения Трудно нам по-прежнему сидеть за столом, чувствуя отсутствие недавних членов семьи.
Не буду роптать на судьбу. Моя теперешняя жизнь (личная, в узком смысле) не имеет в себе нисколько тяжёлого. У меня хорошая, прелестная комната с обоями, отличная лампа с голубым абажуром, питаюсь не голодая, товарищи любят, раз или два в неделю бываю в обществе, где очень разговорчив, даже шутлив и смешу порой публику. С администрацией отношения мирные, имею руб. 30 в месяц и даже имел недавно крайне тяжелое удовольствие перевести родителям по их просьбе сто рублей…
Тебе уже писал, что летом я опять путешествовал, на этот раз на юг Сахалина для ознакомления с айнами. Часть этого путешествия, именно по р. Поронаю до п.Тихменевского, я совершил в сопровождении проф[ессора] Хар[ьковского] университета Краснова. Это молодой ботаник, довольно симпатичный человек, доставивший мне своим общением большое удовольствие, хотя во многом , понятно, мы с ним не сходны. Поучился я у него, впрочем, очень немногому. Приятно было только побывать несколько дней с человеком из России, человеком именно, который преследовал в жизни совсем другие цели и изучавшим совсем другое, чем мы с тобой. Оказал я ему некоторые услуги своим знанием Северного Сахалина и тундр, которыми он интересовался, и по поводу которых он имел скромность публично заявить на импровизированной лекции, что указаниями тундр он обязан мне.
На юге Сахалина я познакомился с японцами, которые массами приезжают сюда для рыбных промыслов; с корейцами и манзами, приезжающими на заработки на капустные промысла; с айнами, коренными обитателями Сахалина (хотя в свое время они пришли с о. Есо) и затем встретился со старыми знакомыми тунгусами, орочонами и гиляками; сверх того – с целым округом каторжан и поселенцев. Выехал в путешествие 8-го июля и вернулся только 24-го сентября. Большую часть путешествия делал пешком, но приходилось и на лодке; верхом, в экипаже и, наконец, на пароходе. Целью моего путешествия было перепись инородцев, ознакомление с их особенностями и одновременно закупка изделий женского труда местных инородцев для Всемирной выставки в Чикаго. Перепись и выставка отняли у меня пропасть времени и энергии. Чтобы понять, что это за варварский труд - перепись, я должен тебе сказать, что летом инородцы живут на работах у японцев, рыболовные станции которых разбросаны на расстоянии друг от друга в 2-3-5 и более верст; и у каждого сарая нужно остановиться, влезть в каждый из временных балаганов, ютящихся вокруг станций и раскрывать портфель; сверх того, члены семейства разбросаны летом в разных местах, а для меня именно родственные узы самые важные. Там, где кончаются японцы, айны раскинуты по речкам и рыбалкам на сезон хода той или другой породы рыбы. К тому еще, айны тяготеют к японцам и крайне недоверчиво относятся к переписи, а на некоторые специальные вопросы они, по суеверию, не склонны отвечать, как например, о количестве умерших детей. Что для меня крайне важно.
Далее. Летом трудно доставать переводчиков. И нужно было крайнее терпение моё, чтобы неизменно задавать те же вопросы, не поддаваясь ни на какие плутни переводчиков. Все эти мелочи отнимают массу энергии и сил. При всем том, успел я собрать много интересного из их обычаев и особенностей жизни и немножко завоевать их симпатии. Пришлось бы тебе описывать свое путешествие день за днем, чтобы представить тебе все прелести и весь интерес 2-х с половиной месяцев моих странствий. Исключая все препятствия и неудобства, я мог сказать, что испытал массу приятных и интересных впечатлений.
Так-то складывается моя жизнь. Рядом с горем и сердечными страданиями оазис высоких удовольствий. Не разобрался я еще с материалом, вообще бесталанен и малодеятелен я со своими материалами, хотя мои наброски о гиляках здесь возбудили даже слишком преувеличенный интерес. За эту зиму я мечтаю окончательно обработать все свои материалы. Одну крупную ошибку я сделал – мало записывал в свои дневники, ибо уставал и от переписи, и от переходов, полагаясь исключительно на свою память, которая, как тебе известно, не из лучших. Но все-таки как-нибудь справлюсь.
Воображал ли ты, что на Сахалине есть уголки, где ведутся крупные промысла, продукты которых грузятся на большие пароходы, где заведывают американцы, живущие на острове десятки лет. Да, есть такой уголок Мауко на Западном берегу Сахалина, где добывают морскую капусту айны, китайцы, корейцы, поселенцы под управлением купца Семенова и америк[анца] Демби, изображающего цивилизованного эксплуататора 96-й пробы. Американец женат на японке, японцы живут с айнками, айны имеют винчестер[ы] и американские часы, едят японские пряники, курят из американских трубок и питаются рисом. А японцы? – в устье р. Поронай я застал целый флот японских шхун и джонок! Благодаря любезности японского консула и его секретарей я пользовался особенным гостеприимством на всех рыболовных станциях и содействием всякого рода. В японских сараях не знали как меня принимать: меня откармливали японскими блюдами, подавали на закуску консервированное молоко [из] Ньюйорка и коньяк с Филиппинских островов. Японское гостеприимство останется для меня навсегда памятным…
P.S. 28 ноября. Завтра утром, если не прекратится буран, свирепствующий на дворе, поеду на денька три в соседний округ к гилякам на медвежий праздник. Представь себе, до сих пор не пришлось видеть его, несмотря на всю свою близость к гилякам. Но все-таки надо взять отпуск, лошадей. Целая процедура…Начинаю волноваться близостью первой зимней почты. Шутка сказать, через месяц придет она, а между тем это считается скоро... Как меняются привычки... Твой Лев. Если можешь, пришли мне монгольскую грамматику и словарь" [34].
«О.Сахалин.Александровский пост.21ноября 189[3]г. Дорогой друг!…Путешествовал я в этом году недолго; выехал в конце июля и вернулся в конце августа. Всё время были дожди и штормы и путешествовать морем не особенно удобно было; полдня едешь, а 3-4 сидишь на пустынном берегу или в гиляцкой деревне. Для меня, впрочем, штормы не служат препятствием. Всякая продолжительная остановка дает мне возможность лучше наблюдать жизнь, изучать больше этот ужасный для европейца язык гиляков. Ты счастливее меня в изучении живых языков, ты обладаешь хорошим слухом, а у меня слух весьма посредственный, тем не менее сами гиляки крепко удивляются моим жалким познаниям в их языке.
Краткое путешествие этого года было очень успешно, многое из прежде изученного мною дополнилось и осветилось, усмотрел новый институт «дружбы», собрал несколько интересных легенд и записал в оригинале (что очень трудно) сказки гиляцкие. Попутно я собирал растения и минералы. Волей-неволей приходится подгонять естественные науки. Вообще этим путешествием крайне доволен, да ещё спутники попались мне крайне симпатичные и открытые.
К нам приехал новый Нач[альник] остр[ова] Мерказин…, он ничего против них [“моих путешествий”] не имеет, но взял мои записки и хочет переговорить об этом деле с Генерал-Губернатором. Последний, судя по газетам, человек широко образованный и сочувствующий изучению края. Но какова бы ни была судьба моих дальнейших путешествий, я уже собрал достаточно материала для специально меня интересующих вопрос[ов] о родовом, семейном и религиозном быте гиляк и отчасти айнов. Думаю в России специально изучить этот вопрос о древ[нем] обществе и написать исследование. Меня не удовлетворяют общественные положения науки, по крайней мере - вполне…
По приезде я застал целую кучу новых книг и журналов на разных языках, и я читаю их с большим увлечением. Жизнь англо-саксонской расы на меня производит самое сильное впечатление. Из наблюдения жизни Европы и Америки я выношу нравственную бодрость и живое ощущение молодого и жизнерадостного человечества. …Своих материалов я ещё не обработал, до сих пор в справочной форме. Интересно было бы ознакомиться с твоими записями, когда они появятся в Известиях Географического Общества…У нас сегодня уже выпал на горах снег, а хлеб ещё не скошен стоин. Всё дожди, да дожди, да штормы. Что за край! У меня в хате прохладно, еле рука пишет.
… P.S. Получил ещё письмо от Рахиль…, прислала мне вырезку из нем[ецкой] газеты с рецензией и переводом из “Русских ведомостей” отчета о моей статье Фридриха Энгельса. При всем том не рад я, что оно попало в печать преждевременно. Теперь придется сделать много изменений…Через 10 дней уезжаю в путешествие, хотя время будет дождливое; запоздал. Через 2 дня уезж[ает] последняя семья (Вологдиных), которая принимала меня как родного. Жаль!…» [35].
«6 октября 1894 г. Дорогой друг мой! На днях я вернулся из своего путешествия и среди накопившихся писем [увидел] твоё письмо и Рахили…Вообще я получаю массу писем, у меня постоянных корреспондентов человек 20-25 и всем им глубоко благодарен…Здесь у меня много приятелей, друзей…Писем предстоит писать пропасть, и тебе нужно сказать хоть пару слов про своё путешествие. Я на этот раз путешествовал на лодке к северной оконечности острова к м.Марии. Я уже этот маршрут раз делал зимой, но хотелось всё видеть летом, при этом - делать раскопки, собрать предания и сделать фотографические снимки этно-и географического содержания (я брал с собой и аппарат). Путешествие при всех его невзгодах и опасностях было приятно и увенчалось полной удачей. Я привез с собой богатую коллекцию каменных орудий, проливающих свет на древность населенности Сахалина; привез альбом в 170 снимков крайне интересных; собрал гербариум, минералы, дополнил свои наблюдения и пр. Как распоряжусь материалами, сам не знаю ещё. Московское Общество Этнографии просит сотрудничать; здесь предлагают - в Хабаровском Географическом Отдел[ении]. Посмотрим.
P.S. Оттиск своей статьи вышлю…Свое путешествие, может быть, издам с иллюстрациями. Другие путешеств[ия]-дневники тоже думаю где-нибудь напечатать. А монографию думаю обработать отдельно. Вообще труднее всего мне будет с обработкой путешествий, ибо они имеют, главным образом, художественно-этнографический интерес. Жалко, что я профан в естественных науках, а то массу интересного видел, но не смею своё мнение иметь…» [36].
«О.Сахалин. Александровский п. 12-го июня 1895 г. …В последние годы получаю запоздалые похвалы и настойчивые предложения сотрудничества. Редакция «Этнографического Обозрения» прислала недавно мне оттиск рецензии о моих гиляках в парижском журнале «Anthropoloqie» [неразборчиво имя редактора – Г.Д.]; и рецензия очень лестная, мои заметки очутились «untrovail Lavant ef fort interessant» и пр. О, насмешка! – это ты! Пр[офессор] Краснов передал моему брату, что по возвращении в Россию я составлю себе имя ученое и пр. Наперерыв получаю подобные комплименты, которые для меня в период безвременья и горя хуже ножа острого…
Что касается меня, то о своём возвращении ничего не знаю, нам губернатор не решается применять Манифеста…Со своей стороны я ничего не просил и просить местную администрацию не буду. Этим летом я хочу поехать на Амур и об этом телеграфировал в Хабаровск. Жду ответа, если будет благоприятен, то побываю и в Нерчинске для ознакомления с Музеем; и тогда мы увидимся…” [37].
В 1895 году Л.Я.Штернберг получит разрешение произвести этнографические исследования на материковом берегу Татарского пролива. Во время путешествия он обследует гиляков низовья Амура и тунгусские племена - ольчей, гольдов и орочей. В Обществе изучения Амурского края начинающий ученый выступит с докладом об этнографии народов Приморья, а в еженедельнике «Владивосток» за 1895-1896 годы опубликует ряд статей с описанием своих путешествий по Сахалину и Амуру. В 1897 году Л.Я.Штернбергу разрешат вернуться в Европейскую часть России, без права проживания в Петербурге. В Чите, по дороге домой, он встретится с М.А.Кролем и другими друзьями юности. Затем пройдут годы ожидания вестей из столицы; он будет сотрудничать с газетой «Волынь», завершит обработку материалов по этнографии гиляков и подготовится к сдаче экзаменов за университетский курс. Наконец, в 1900 году Л.Я.Штернберга пригласят в Академию наук, вскоре изберут этнографом Этнографического Музея Академии, а также – одним из секретарей только что созданного Русского Комитета по изучению Средней и Восточной Азии. К нему быстро придут признание и авторитет; он наладит сотрудничество с лучшими музеями мира, будет участвовать в научных экспедициях, энциклопедических проектах и выступать на съездах, международных конгрессах. В советское время член-корреспондент АН СССР, профессор Ленинградского университета Л.Я.Штернберг будет стоять у истоков национальной политики, проводимой Комитетом по изучению народов Севера. В 1926 году, незадолго до своей смерти Л.Я.Штернберг принял участие в работе Международного Тихоокеанского конгресса в Токио, посвятив свое выступление айнской проблеме. Несмотря на болезнь, он нашел в себе силы посетить айнов на о-ве Хоккайдо, где четверть века назад с этнографическими целями побывали его давние друзья Вацлав Серошевский и Бронислав Пилсудский…
Отдельного рассказа заслуживает удивительная судьба другого сахалинского невольника - Ивана Павловича Ювачева. Его дочь вспоминала о невероятном, казалось бы, факте из жизни отца – этот глубоко релизиозный человек в юности был убежденным атеистом. В Шлиссельбургской крепости им овладело религиозное помешательство, но на Сахалине он выздоровел и по возвращении из ссылки женился на дворянке Н.И.Колюбакиной. Его жена была дружна со статс-дамой Е.А.Нарышкиной, председательницей Благотворительного Дамского тюремного комитета, членами которого состояли А.Ф. Кони, С.А. Толстая, М.Н. Галкин-Враский и другие влиятельные лица – ей не представляло особого труда добиться возвращения в столицу бывшего ссыльного.
И.П.Ювачеву было 45 лет, когда в Петербурге у него родился сын Даниил…
В кругу ленинградских писателей 20-30-х годов прошлого столетия. Даниил Иванович Хармс-Ювачев был одной из самых колоритных фигур. В 1937 году он напечатал «детскую» песенку «Из дома вышел человек и с той поры…исчез» - оказалось, написал о себе. Посмерная реабилитация Хармса состолась только в 1956 году. Его имя на долгие годы было предано забвению. Лишь в последние годы его творчество стало доступно соотечественникам. Большой выдумщик и оригинал, Д.И.Хармс писал стихи, драматические сцены, рассказы, шарады, литературные анекдоты... Еще в юности он испытал влияние Хлебникова, символистов и особенно Блока; был одним из создателей ОБЭРИУТа («Объединение реального искусства»). Друзей - Хармса, Заболоцкого, Введенского, Олейникова называли «молодыми гениями», создателями «реализма необычного», театра абсурда. Е.Шварц писал, что Хармс был похож на молодого Тургенева или на «щенка большой породы», был «очень умен и честен»; ему было что скрывать - вырос он в семье дворянской, с традициями; имел хорошие манеры; со своей сестрой говорил исключительно на немецком языке, владея им в совершенстве. Первый раз его арестовали в 1931 году и выслали в Курск. Благодаря заступничеству отца Даниила Ивановича скоро выпустили - по свидетельству Е.И.Ювачевой-Грициной, И.П.Ювачев ездил в Москву к известному в прошлом народнику Морозову, сокамернику по Шлиссельбургской крепости. Однако после всего случившегося Хармса перестали печатать (кроме нескольких детских книжек). Для него наступает время полного безденежья, полуголодного существования, отвергнутых сочинений (которые он называл не иначе, как «дети мои, сыновья и дочери»). «Боже, какая ужасная жизнь и какое ужасное у меня состояние», напишет писатель в своих записных книжках [38]. Погибнет он в застенках Ленинградского НКВД в начале 1942 года. Большая часть архива писателя чудом уцелела ( рукописи не горят - ?!); выходят в свет всё новые тома сочинений Даниила Хармса, которого называют русским Ионеско и Беккетом…
Фото 3. А. Порет. Портрет Даниила Хармса. По акварели 1930-х годов.
Жил писатель на улице Надеждинской (ныне Маяковского), в доме 11, кв.8. До того как стать «коммуналкой», квартира принадлежала Ювачеву-старшему. Здесь продолжали жить И.П. Ювачев, его дочь Елизавета Ивановна с семьей и Даниил Иванович с женой - в комнате, где за перегородской обитала чужая семья. Вот что вспоминала одна из знакомых Хармса: «Забрались мы однажды в его комнату, в коммуналке. В кухне, наверное, сто примусов, так они гудят, голоса, водопад клозета. Бурые обои, доканутый диван… и какие-то смешные картинки на стенах. Он читал нам отрывки из «Елизаветы Бам», поэмы-пьесы с её «адом бессмыслицы», адом предательства, сливающихся в шумах, визгах, хрипах времени…Бам, Бам, Бам... Разверните сравнительно недавние советские газеты, и запестрит перед вами все то же «Бам, Бам, Бам», только это теперь про другое, про строительство Байкало-Амурской магистрали. Не смешная ли игра ситуаций!…» [39].
Известно, что И.П.Ювачев не верил в литературный талант сына, англизированный псевдоним которого раздражал его («папа сказал, что пока я буду Хармс, меня будут преследовать нужды» [40]). Ювачев-старший не прекращал писать на проповеднические темы до конца своих дней (умер он в 1940 году), ведя аскетический образ жизни. Но для всех было очевидно одно - между отцом и сыном существовала особая духовная связь. В ужасные дни войны, когда всё рушилось не оставляя никаких надежд, Даниил Иванович часами молился на могиле отца, прося о прощении и помощи [41].