«Корсаковск, 16/29. VI. 1903.

Уважаемые господа.

Я уже полгода нахожусь на острове Сахалин, который мне и ранее был знаком, как командированный Академией наук в Петербурге. У меня задание − собрать этнографическую коллекцию айнов и ороков, двух первобытных рас, проживающих в этой местности. Кроме того, записываю данные, песни, сказки и вообще устное творчество айнов, а также все, что касается этих народностей.

Я здесь должен пребывать еще всю зиму, так что охотно предоставлю Вам,

уважаемые господа, свои услуги, если вы пожелали для Академии или для другого польского музея сделать мне заказ (sic!) этнографической коллекции айнов. К тому же я знаю их язык и многие детали их быта, что теряет очень быстро свои первичные черты под влиянием японцев и России; я думаю, что выполню такой заказ лучше, чем кто-либо другой. Стоить эта коллекция будет тоже намного дешевле, чем позже, если бы Академия пожелала со временем командировать для этих целей какого-то специального человека.

Живя уже 16 лет на краю Сибири, я сильно обрусел и трудно мне будет сделать опись коллекции на польском языке. Однако хочу быть полезным для своих соотечественников и это побуждает меня сделать такое предложение. Придает мне смелости на днях полученное от пана Вацлава Серошевского обещание отредактировать мои описи. Я бы, однако просил в случае принятия моих услуг, выслать мне несколько этнографических монографий на польском языке, где бы я смог найти технические названия совершенно мне не знакомых инструментов и различной домашней утвари.

От присланной суммы будет зависеть количество предметов. Думаю, что 650 − 750 руб. будет достаточно для совершенно полной коллекции, включая фотографии и валики от фонографа с записями музыки и различных песен (sic!). Однако можно скомплектовать и на более малую сумму коллекцию самых важных и интересующих вещей.

Бронислав Пилсудский» [2].

Прошло три года от времени, когда было отослано это письмо и Бронислав сам появился в Кракове, а контакты с Академией искусств обрели более тесный характер [3]. Об этом уже неоднократно вспоминалось во многих статьях, характеризующих различные этапы жизни и деятельности этого вечного скитальца, там же находится и обширная литература по этому периоду. Помимо того время биографических поисков в этой отрасли приносит новые факты, дополняющие жизненный путь нашего героя. Вот, например, в найденных недавно наблюдательных записках краковской полиции, касающихся Юзефа Пилсудского, проживающего в 1906 г. В Кракове по ул. Тополевой 16, у которого задержался наш сахалинский ссыльный, читаем: «Мне донесено, что некая Мария Пилсудская, родом из Вильно, русская поданная, жена литератора Бронислава, находящаяся в Кракове уже в 1903 г., а живет сейчас под № 18 на улице Тополевой, ведет себя очень загадочным образом. Пилсудская и ее муж получают из Варшавы очень значительные переводы денег, принимают в своей квартире очень подозрительных лиц и ездят непрестанно в Варшаву и Закопане. Пилсудские не занимаются никакой оплачиваемой работой, а ведут очень удобный и богатый образ жизни» [4].

Этот вопрос появился в очередной раз, поскольку был очень услужливый информатор: Войцек Крок, хозяин пекарни по ул. Раковецкой 13 донес, что «[…] в квартире Бронислава Пилсудского, литератора из Зулова, […] поселившегося на ул. Тополевой № 16 бывает много подозрительных мужчин, которые при плотно зашторенных окнах целыми ночами что-то делают» [5].

Проблемы этих ошибок, принимающих Бронислава за Юзефа Пилсудского выяснял последнее время Януш Цисек в книге под заголовком «Юзеф Пилсудский в Кракове» (Краков 2004), констатируя, что когда Б. Пилсудский прибыл под конец 1906 г. в Краков, то определенное время задержался в доме на улице Гертруды, а потом переехал на ул. Тополевую 16 и его трактовали как мужа Марии, т.е. жены Юзефа. «Это стало возможным также в результате физического сходства обоих братьев, даты рождения которых различались только одним годом, да и бороды, которые оба в то время носили, давали дополнительное их сходство» [6].

В упорном поиске новых материалов, касающихся Б. Пилсудского, натыкаемся на неизвестные ранее воспоминания Эдмунда Плоского, тоже сахалинского ссыльного, который определенное время жил вместе с женой в Кракове на ул. Тополевой 16. Содержащаяся в воспоминаниях информация повествует о первых месяцах ссылки Б. Пилсудского на Сахалине и значительно расширяют знания о том, что возникает из писем, написанных им к отцу, но писем ведь подлежащих тюремной цензуре [7]. Э. Плоский (1859-1942) познакомился с Брониславом на Сахалине, как участник рабочего движения и как один из руководителей I Пролетариата в 1883 г. был арестован и водворен в Х Павильон Варшавской крепости. Осужденный в процессе 29 пролетариев, был на 16 лет каторги сослан на Сахалин. Его сопровождала обвенчанная с ним в 1883 г. жена Мария Зофья из Онуфровичей (1862-1922). В 1905-1907 гг. Плоские пребывали в Японии, а потом возвратились в Галицию и поселились в Кракове. Уже после смерти Б. Пилсудского обратилась к Плоскому д-р мед. Гелена Длуская из Склодовских, сестра Марии Склодовской-Кюри, которая вместе с мужем Казимиром Длуским, сооснователем Татранской Охотничьей Спасательной Помощи, вела санаторий в Закопанне и Бронислав ей был хорошо знаком, и дружба, которая соединила его с Марией и Эдмундом Плоскими оказалась прекрасным выбором, который дал возможность сберечь память об этом исследователе культуры сахалинского этноса. Расспрашиваемый «по делу» Э. Плоский согласился на предложение и благодаря ему мы получили ценный, увы, не законченный набросок о Сахалинской жизни Бронислава, в котором читаем: «… личность св. памяти Бронислава заслуживает того, чтобы о его духовном облике что-то дошло для будущей истории нашей культуры. А сегодня я уже являюсь свидетелем, которому перед этим будущим историческим трибуналом есть? что сказать как его товарищу на протяжении десятка лет каторжной жизни и как лично близкий его друг. Приступаю значит к новой даче своих показаний (признаний). Не будут они однако более ценными чем прежние. Потому что пробежало 20 лет и стою уже у грани своего земного путешествия. Не одно на протяжении этого времени забылось, не одно предстало в ином свете. Помимо самых сильных стараний определенная доза субъективизма живет в каждом почине человека, может это даже не будет умалением для правды, но наверняка с умалением идеалистического воображения, какое мной владело после свежей утраты друга, что заставляло меня не раз забывать о его слабостях и недостатках, столь присущим каждому смертному.

С Брониславом Пилсудским я познакомился на Сахалине в августе 1887 года, год спустя после моего прибытия на этот остров. Я уже был несколько привыкшим к каторжному быту и господствующими там порядками. Из Одессы на Сахалин ежегодно прибывали три парохода, привозившие все новое пополнение каторжан. Прибытие каждого парохода на Сахалин было своего рода праздником, потому что прибывали к нам те дорогие вести, соединяющие нашу умственную жизнь с миром. А именно таким долгожданным светом было прибытие судна прямо из Европы. Так что целые недели до того, кого интересовал мир за пределами Сахалина, с тоской ожидали прибытия этого европейского гостя. Именно с этой надеждой ждали его мы, политические ссыльные, надеясь прибытия новых изгнанников, наших товарищей.

В первый день прибытия трудно было пробраться на пристань, там господствовала неслыханная толчея, и, понятно, кроме чиновничьих лиц никого туда не подпускали. Вечером же уже новые арестанты были размещены по баракам, а на второй день доступ к ним уже не составлял трудности. Так что я оказался там в первых часах раннего утра. Новоприбывших было несколько. […] Узнал одухотворенное лицо Бронислава. Это был человек мягкого характера с мечтательным взглядом, лицо больше походило на женское, чем на мужское.. Детство он провел а атмосфере достатка, мечтательной любви, в уцелевших еще кое-где с давних времен патриархальных отношениях […]. Однако я точно помню, что привлекали его гуманистические науки и в первом ряду стояли социология и этнография. Но пребывание на Сахалине, среди первобытных условий, столкновение с человеческим материалом на этом первобытном уровне развития, несомненно толкнуло его на решение заняться социологией и этнографией. Увлекли его в этом направлении может не столько его умственные способности, сколько чувственная наклонность, потребность сердца, которая его всегда склоняла к слабым или общественно ущемленным. А таким элементом был несомненно народ айнов, гиляков или других народностей острова. Также благом для Бронислава был приказ расселения его, как и прибывших с ним вместе других политических каторжан в глуби острова, в так называемом Тымовском округе и определение ему местожительства в главном центре округа − селе Рыковское. И это полезным было для него вдвойне; во-первых, это отдаляло его от столицы этого острова, где сталкивались среди чиновников различные личные интересы, господствовали интриги, взаимные доносы, и нас, политических осужденных избирали, как палку, которой хотели ударить ненавистных им противников. Также наша жизнь в Александровске была неспокойной, часто скандальной. А там, вдали от интриг, жизнь была более спокойной. Действительно, судьба человека там зависела намного больше чем у нас от воли местного царька, против которого не было даже тоненькой апелляционной ниточки, какая была у нас в Александровске в лице губернатора. Но была в том и положительная сторона, потому что во главе Тымовского округа стоял человек умный, простой сибирский казачий сотник Бутаков, может, из более давних времен, со времени польского восстания или еще лет знакомства с ссыльными этой каторги к политическим ссыльным относился доброжелательно. Я лично его не знал, но все, что о нем знаю, делаю вывод, что это был человек с сильным характером, хороший администратор, умеющий ценить людей по их достоинству и настолько независим на своей должности, что не боялся врагов и их доносов и не переносил наушничества и продажных прихлебателей. Для Бронислава это было благом в период обязанностей и тягот, какие легли на каторжанина. Во-вторых, духовной добродетелью было его сближение с туземцами, проживающими в близком соседстве с этой деревней, что и дало ему возможность познания их жизни, обычаев и даже несколько их языка» [8].

В галицийские времена Б. Пилсудский жил в Кракове, Закопане, во Львове, но период этот, который приходится на 1906-1914 года был прерываем выездами в Бельгию, Австрию, Францию, Швейцарию и Англию. Окончательно осенью 1914 г. он покинул Краков и остался на чужбине, где и покончил жизнь самоубийством в Париже. Был порождением постповстанческого позитивизма, подобно как и на Сахалине так и здесь искал по возможности эффективных путешествий для своей организационной активности и научной самореализации. По разному с этим бывало, и, можно сказать, что больше претерпел личных поражений, нежели получил удовольствия от осуществления и так немалых достижений. Много тогда публиковал, много создавал на ниве организации этнографической жизни на Подгалье, а в известном поселении под Гевонтом был повсеместно известной личностью и оставался среди других в контакте со Станиславом Игнаци Виткевичем и Брониславом Малиновским, позже этнологом, знаменитым исследователем культур аборигенов островов Тробриан, расположенных на востоке Новой Гвинеи, исследования которого принципиальным образом предопределили его дальнейший путь, вплоть до истоков известного функционализма Малиновского. Это именно по вдохновлению Бронислава Пилсудского он провел лекцию «Теоретические основы этнографии» в Этнографической секции Татранского общества, созданной сахалинцем Брониславом Пилсудским. Наши знания о его многих контактах с людьми, которые ему могли поддерживать в его деятельности в области польской этнографии ведут начало от биографов, историков, писателей, которые внесли в эти знания много информации, а частично спекуляции и домыслов. Были среди этих знакомых галицкого периода Мария Виткевич, Станислав Виткевич, Станислав Игнаци Виткевич, Мария Дембовская, Войцех Бжега, Вацлав Серошевский, Стефан Жеромский, Эдмунд Плоский, Владислав Замойский, литовец Адамас Варнас, Антоний Лангер, Эугениум Стерцула, Юлиуш Зборовский, Ян Гвальберт Павликовский, Юлиан Талько-Гринцевич, Юзеф Морозевич, Ян Розвадовский, Казимун Баран, Томаш Виктор Янишевский, Юзеф Стоглоза, Марцин Войчинский, Эдмунд Колодзейчик, Бенедикт Дыбовский, Болеслав Выслоух. Некоторые из них в различной форме вспоминали потом об этих контактах, о других узнаем из «бумаг» самого Б. Пилсудского. Внимательные читатели, наверное, заметили в них много интересных биографических деталей, погружающих сегодня в множестве дел, которыми он занимался.

Упоминаемый выше Ю. Морозевич облегчил Брониславу контакты с краковской научной средой, познакомив его с, например, филологом и языковедом Казимиром Нитшем, который был тогда секретарем Языковой Комиссии Академии Искусств и спустя годы, который вспоминал, что прибывший с Сахалина «создал у меня самое лучшее впечатление, потом я определил его себе как одного из самых симпатичных людей, которых мне доводилось встречать в жизни» [9]. И я обязан, сообщая о доброжелательности Ю. Морозевича по отношению недавно еще сахалинского ссыльного, вспомнить о том, что он привез для Вацлава Серошевского в Варшаву по просьбе Бронислава этнографические сборы, характеризующие культуру айнов. Благоприятным случаем для этого была сахалинская встреча, о которой годы спустя вспоминал Ю. Морозевич: «В Корсаковском порту на Сахалине встретил меня неожиданный, но приятный сюрприз. Потому что во время визита у губернатора российской части этого острова я познакомился с Брониславом Пилсудским, младшим братом будущего маршала. Он сюда был сослан из Петербурга за свою политическую деятельность на так называемое поселение. Человек очень спокойный, учтивый, обратил на себя внимание губернаторши, которая пригласила его к себе в дом как воспитателя своих детей. Я тогда очень обрадовался этому знакомству с поляком на Сахалине и просил жену губернатора, чтобы она повлияла на освобождение п. Бронислава из этой «официальной неволи». Как-то уже через год п. Бронислав оказался в Кракове и на протяжении полугода проживал у меня. Польская академия Искусств поручила ему по моему предложению лингвистические исследования п. Бронислава, собранные им на Сахалине, и касающиеся уже вымирающего племени айнов» [10].

Эта запись воспоминаний не очень сжатая, но в ней важно то, что сахалинская встреча автора имела дальнейшее развитие в Кракове, где существенно Ю. Морозевич поддерживал сахалинского ссыльного-этнографа. Равно он другие краковские профессора оказывали какое-то дополнительное влияние на его «мысли и действия» и старались поддерживать Бронислава, подсказывали ему новые идеи и так или иначе стали причастными в определении более полного образа его жизни в галицийский период, а потом берегли знания об этих контактах вплоть до укоренившихся их исторически-общественной действительности тех лет. Иные документы из «краковской жизни Бронислава» ведут в круг знакомых из Академии Искусств, ценность которых приносит богатый фактографический состав информации, касающейся контактов сахалинского исследователя с краковской средой академиков, который испытал большие трудности адаптации в этой новой для него среде. Жаловался об этом близкому ему человеку, которому симпатизировал с детства, написав ей вскоре после прибытия в Краков. Читаем: «Объехал я Японию и Америку. После жизни в диких лесах и горах Сахалина, в среде с первобытными милыми моими туземцами, «громадье» впечатлений и темп культурной жизни мучили меня и мучают в этих больших дозах. Да и климат не совсем мне служит» [11].

С формальной точки зрения, чем и было отсутствие высшего образования, Бронислав не мог получить работу в Ягелонском университете, что давало бы ему постоянные доходы, а следовательно жизненную стабилизацию. Но уже первые контакты с лицами из Академии Искусств давали какие-то надежды на научное использование его знаний о культуре айнов и нивхов из Сахалина. Касается это, прежде всего, личности историка Карола Потканьского и Яна Михала Розвадовского. Сожалению, первый из них умер 16 августа 1907 г., а значит вскоре после налаживания контактов с Брониславом, который так сильно рассчитывал на его помощь, делясь в письме к родственнице: «В Академии Искусств и не хватает денег, и такая атмосфера, что сделать там что-либо можно, имея огромную протекцию влиятельных особ. А мой самый лучший протектор и знаток этих вещей профессор Потканский недавно умер» [12]. При таком положении вещей дальнейшим активным вдохновителем научного посвящения сахалинского исследователя стал Я.М. Разводовский и благодаря ему издал он свою первую и единственную книжку под названием «Materials for the study of the Ainu Language and Folklore », Краков, 1912.

Постоянное узнавание нового общественного разнообразия на краковской почве, какие-то непредвиденные его разветвления склоняли нашего путешественника к определенному нелегкому выбору. Брат Юзеф, у которого он задержался в Кракове, был занят другими важными делами и помимо большой дружбы и симпатии к брату не мог поддержать его в новом для него месте, в котором жизнь была более сложной, чем на Сахалине. Память о Виленской родине и контакт с нею через сестру и братьев оживляли теперь в Брониславе воспоминания о юношеской симпатии к Марии Баневич, которая хотя уже и была замужней женщиной, однако не жила с мужем и проживала в Петербурге. Большое путешествие через целый мир и судьба каторжанина не стерли в его памяти этих следов и воспоминаний юношеского романа.

В конце 1906 г. брат Казимир Пилсудский прислал Брониславу ее адрес, по которому он послал свое первое письмо к ней. Так вот: «Кризис мечты, загубленной на галицкой почве, шел к своему предназначению, руководимый буйной чувственностью; в его ситуации не хватило трезвого рассудка. В богатом доме мужа, поставленном на широкую шляхетскую ногу, Жарновская в долгие годы жила в довольстве. Благодаря высокому посту важного сановника, была дружески связана со столичным светом Петербурга, и не было у нее нужды заниматься материальной стороной жизни. Пилсудский же лишенный работы, борясь с ежедневной нуждой, не без горечи должен был принять статус нахлебника, пользоваться жильем и помощью брата Юзефа или же его друзей. Для романтичного Бронислава не существовали разумные рассуждения, он знал лишь одно: его жизненной подругой будет Мария Жарновская» [13].

Здесь нужно подчеркнуть, что при такой ситуации у Бронислава рождается соответствующий моральный диссонанс, ведь на Сахалине тогда жила его жена из племени айнов и двое детей − сын Сукезо и дочь Кио, потомки которых и сегодня живут в Японии [14]. Этот факт поражает и сегодня его внуков, порождая своего рода недоверие с точки зрения моральных устоев Бронислава. Так или иначе, факт, что 1907 г. Бронислав написал письмо к былой симпатии со школьных лет Марии Баневич, теперь уже бывшей жене Яна Непомуцена Жарновского − важного чиновника в ранге генерального контролера государственных владений в России. Повенчались они в 1889 г., когда «Бронись» пребывал на сахалинской каторге. Мужа оставила в 1906 г., но как и прежде продолжала жить в Петербурге, но уже с матерью и сестрой Зофьей без формального развода, только раздельно. Едва ли не после трех месяцев по возвращении из ссылки Бронислав послал первое письмо (в конце января 1907 г.) к «дорогой Марине» и уже в мае этого года они встретились в Кракове, откуда в начале июня уехали в Карлсбад, а потом возвратились не надолго в Краков [15]. Здесь отдыхали не слишком долго, ибо уже во второй декаде июля выехали на несколько месяцев в Закопане, где проживали в Доме здоровья братской помощи.

Все это было внезапным и интригующим, а Бронислав, представляющий все время Марину как свою жену, даже сообщил об этом в письме, отосланным 9 сентября 1907 г. из Закопане, своему японскому знакомому Футабатею Шимею (настоящая фамилия Хасегава Тацукосуке (1864-1909), известному японскому писателю и переводчику русской литературы, написав: «Я уже женился. Пришлю вам фотографию своей жены − моей подруги с детских лет. Мы оба мечтаем о том, чтобы посетить Японию и вытянуть Вас в Польшу» [16]. Совместное пребывание на Подгалье склоняло их задуматься над тем, не является ли легкомысленным решение жить вдвоем, может, даже скоропалительным. Сегодня сложно себе представить сомнения в этих размышлениях − их они, конечно, удручали, тревожили − ведь оба были людьми уже зрелыми. На что рассчитывали, какие у них были надежды на совместную жизнь? Судьба оказалась для них, увы, неласковой. После этой продолжающейся несколько месяцев встречи − Краков, Карлсбад, Закопане − «Дорогая Мариньця» возвратилась в город над Невой, куда истосковавшийся Бронислав посылал очередные письма. И вот вскоре, однако, встретились вновь в Закопане и во второй половине января 1908 г. поселились в пансионате диетическом и лечебном учреждении под названием «Hygea» (ул. Крапувки 78), который вела Мария Висьневская (псевдоним Мария Тужима), писательница, пропагандист морального возрождения, активная деятельница в борьбе за права женщин, которые делали возможными их участие в общественной жизни, получение образования и создания женских организаций для полной общественной и профессиональной самореализации [17]. Зиму провели под Гевонтом и решили наконец «именно больше склоняемся ко Львову и уже мы очень близки к переезду», − писал Бронислав в одном из писем [18].

Выехали туда ранней весной 1908 г. и сегодня трудно предполагать или временное пребывание в столице Галиции должно было в намерениях Бронислав перерасти в настоящий и постоянный дом.. Тут же после приезда поселились в пансионате «Mignon», находившийся на ул. Бадених 3, а потом в доме № 12 в построенном в 1907 г. каменном здании на ул. Турецкой 3, которое, следуя административной записи г. Львова от 1920 г. принадлежало Каролю Каучинскому. Дом этот сохранился и по сегодняшний день, а в советские времена название ул. Турецкой было переименовано на Саломеи Крушельницкой, сегодня улица именуется снова так, как была названа в начале ХХ столетия [19]. Добавим к тому же, что на избрание этого адреса повлияло близкое соседство с ул. Кадетской, на которой в доме под № 12 в то время жил Юзеф Пилсудский. Вторая квартира Марии и Бронислава находилась по ул. Захаревича, 7, в доме, построенном в 1898 г., принадлежащем Гелене Надоховской из дома Верховинской. Дом этот сохранился и сегодня и находится на ул. Архитекторов.

С момента приезда во Львов Бронислав с головой окунулся в дела, связанные с осуществлением его планов, знакомился с местной научной средой и старался не замыкаться в личной обособленности, созданной ему известной нам «Мариней», которая здесь, на новом месте, столь же приятном как Петербург, решила брать уроки пения, что и заполняло ее время, когда «Бронись» маялся над вопросом трудоустройства, поиском свойственных ему занятий. Была личностью состоятельной, да и преподаватель пения соответствовал ее ожиданиям и возможностям, а был он видным львовским артистом Владиславом Боронч, когда-то директором театра гр. Скарбка. Можно думать, что и их приятельские отношения были подчинены соответствующим правилам, поскольку знаем, что Мария организовывала в доме на ул. Турецкой камерные концерты, в которых участвовали самые близкие лица. Фигуры, дела, занятия или их отсутствие взаимно переплетаются во львовской жизни двух близких друг другу людей. Их ценила и наверное любила та среда, в которой они жили, ибо из разных бумаг, которые остались после Бронислава, не напрашивается вывод, что этот львовский период был для них отрицательным. Разве только один знаковый факт, который переменил их жизнь. Первым из этих перемен появилось известие о неизлечимой болезни Марии − рак груди. Решила она весной 1909 года возвратиться в Петербург, но уже осенью снова была с Брониславом и вместе выехали в Париж, чтобы искать там надежду и спасение. В этой трагедии, конечно, важно было для них то, что они были вместе. Настоящая верность жизни радикально пошатнулась, когда французские врачи после операции и радиационного лечения признались в бессилии, а здоровье Марии все больше ухудшалось. Между двумя давно близкими людьми появились недоразумения и сегодня трудно установить их повод. Достаточно того, что Мария решила возвратиться в Петербург. Там в мае 1911 г., в возрасте 42 лет умерла и была похоронена в семейном склепе на виленском кладбище Росса.

Отъезд Б. Пилсудского из Кракова был своего рода бегством от отсутствия перспектив жизни в этом городе и вместе с тем надеждой на профессиональную самореализацию и, не воплотив свои иллюзии, искал дружески настроенных к нему людей. В этом путешествии во Львов была, наверное, уверенность − впрочем, понятная − в руководящей роли в этой среде Б. Дыбовского, который имел опыт многих лет сибирской ссылки, а позже врачебной практики на Камчатке и Командорских островах, сочетающейся с этнографическими и языковедческими исследованиями. Ведь он, как никто другой мог понять потребность предоставления польской научной среде знаний о дальневосточной Сибири и ее народностях. Как и в Кракове, где сахалинский каторжанин имел поддержку в контактах с научной средой, также и во Львове он не был ее лишен благодаря знакомству с Бенедиктом Дыбовским, политическим ссыльным, славным исследователем флоры и фауны Байкала, а в семидесятых годах XIX столетия правительственным врачом на Камчатке и исследователем коренных народностей.

Первый контакт по переписке между исследователями отдаленных рубежей российской империи Камчатки и Сахалина − состоялся в 1897 году. Потом были и другие, увы, не задокументированные, и только в 1903 году Б. Пилсудский написал ему письмо под влиянием Вацлава Серошевского, с которым встретился на Хоккайдо. [20] В письме сообщал Б. Дыбовскому о своих занятиях на Сахалине. Очередное письмо датировано 1904 годом, в нем между другими есть информация, что на отосланное им в 1903 г. письмо в Академию Искусств до сих пор он не получил ответа, как и от Игнаци Радлинского, который должен был отослать ему словарь айнов острова Шумшу Курильского архипелага [21]. И наконец очередное письмо от 30 июля 1906 г., написанное на судне «Дакота», отплывающем из Японского порта Кобе в Соединенные Штаты, в котором он сообщал о том, что покидает Японию и живет надеждой, что приближается час личного свидания [22]. Очередную переписку с Б. Дыбовским уже вел Б. Пилсудский после приезда в Галицию, где вскоре они и встретились во Львове, а Бронислав и Мария бывали в гостях у Дыбовских. «Строили мы общие разные проекты − но болезнь жены и необходимость их отъезда в Париж, где должна была проведена операция, помешали нашим проектам. После смерти жены Бронислав не возвратился на постоянное место жительства во Львов, приезжал только по делам, недолго отдыхал и свое внимание в основном направил в заподгалянскую сторону», − писал Б. Дыбовский. [23] Знакомство с этим «человеком с идеальным, прекрасным характером, недооцененным, увы, в нашем обществе» склонило Б. Дыбовского к введению его в состав Львовского Природного общества им. Коперника, а также способствовало его более полным научным контактам с Антропологической комиссией Академии Искусств, а в дальнейшем предоставлении должности секретаря Этнографической секции Академии Искусств, что давало возможность сосредоточить акценты на вопросах, касающихся польской этнографии. Впрочем, эти дела представлял он также среди членов Этнографического общества, к которому принадлежал. В его издательском органе, каким был ежегодник «Lud», издаваемый во Львове, Б. Пилсудский опубликовал несколько познавательно ценных статей и рецензий [24]. Это знакомство двух исследователей российского Дальнего Востока можно определить как нить непосредственного участия в делах польской этнографии на львовской почве, что исходило из требований времени и было свойственной исторической необходимостью. Не подлежит сомнению, что наш сахалинец испытывал чувство благодарности к «профессору Дыбовскому» и в результате в Обществе Исследования Амурского Края, членом которого он был, сделал предложение присвоить Дыбовскому почетное членство, предлагая для этого его биографию и труды по флоре и фауне Байкала, культуре и языкам народов Камчатки, алеутских и Курильских островов [25].

Б. Пилсудский ценил этот контакт с Б. Дыбовским, который был в той среде моральным и научным авторитетом. Его привлечение в помощь Брониславу давало ему надежду на новую сеть культурных, научных и чисто человеческих контактов, которые трудно создать на новом месте жительства без опоры и поддержки и собственно в этом новый житель города под Полтвой видел свой шанс, впрочем, адекватен тем знаниям о научном престиже Львова также и в области этнографии. Еще перед отъездом хлопотал о работе в редакции «Польского эмиграционного обозрения» («Polskiego Przeglądu Emigracyjnego»), надеялся также что найдет работу в музее им. Дедушинских, крупном центре тогдашней Галиции, «вроде бы как однако не хотел быть только инвентаризатором, − писал З. Вуйцик, − экспонатов, собранных случайно другими» [26], а другого предложения, видимо, не получил, не смотря на то, что музей имел кроме отдела естествознания также и этнографический, а Влодимеж гр. Дедушицкий был приверженцем народной культуры и значительный вклад внес в ее познание на почве южной Галиции, преимущественно культуры и искусства Гуцульщины.

Уже этот факт говорит о том, что неудачными, напрасными были эти ожидания, касающиеся поиска работы, найти которую в то время во Львове было нелегко, потому что подобных Брониславу «жизненных неудачников» было много, часто среди них были перебежчики из России и скрывающиеся здесь от репрессий и ссылок в Сибирь. Только отдельным из них удавалось найти какую-то работу. Кроме этого невезения с трудоустройством в музее им. Дедушинских Бронислав и позже оставался в контактах с этим центром и создал для него коллекцию подгалянского наряда. В 1912 г., когда активно работал в области подгалянской этнографии, накапливая между иными этнографические сборы для Татранского музея, в работе этой пользовался субсидией Альфонсины гр. Дедушицкой из Львова, которая перевела на на эту цель 600 корон [27]. Говоря об этих неудачах в поисках какого-нибудь постоянного заработка соответствующего его ожиданиям, нужно вспомнить, что под конец 1907 г. он получил предложение занять должность бухгалтера в какой-то местности подо Львовом, с оговоркой однако, что для её исполнения нужна квалификация и практика в несколько лет, что ясно кончилось отказом [28]. Час пребывания во Львове был периодом, на который выпала научная и организационная активность созданного там в 1895 г. Этнографического общества, к которому принадлежали между иными Бенедикт Дыбовский, Владимир гр. Дедушицкий, Адам Фишер, Михал Яник, Антонии Калина, Ян Карлович, Витольд Клингер, Антонии Регман, Юзеф Семирадский, Северин Удзем, Болеслав Выслоух и многие другие, видящие потребность в развитии этнографического движения в Галиции. Эту потребность испытывал также и Б. Пилсудский, который стал членом Этнографического общества и поддерживал с ним контакты до времени отъезда из Галиции, которую он покинул в 1914 г. после начала первой мировой войны [29].

Этнографическое общество основывалось тогда на главной позиции обмена мыслями о потребностях польской этнографии и то в среде исследовательских методов, создания музейных центров, издательских и интерпретационных проблем, касающихся исследований народной культуры. Включаясь в это движение, Б. Пилсудский опубликовал на страницах «Lud»-а статью «По вопросам съезда польских этнографов », в которой выразил острую потребность в обсуждении на нем задач и целей в тот период, потому что «настал великий час для реализации плана съезда. Знакомства и договоренности всех польских исследователей, поляков, интересующихся наукой, которую − поскольку касается своих территорий, смело можно назвать − единственной из наиболее патриотических; а значит так созвучной современности и растущей любви к тому, что является нашим − польским, хотя бы в нем было и много печального и требующего совершенства». Одновременно в этом же самом тексте высказывал пожелание использовать «силы тех поляков, которые или насильственно или добровольно проживают в чужих для нас закутках мира […], начать систематические исследования наших соотечественников, осевших на чужбине, как во имя научного интереса, так и чтобы убедиться, что такие исследования способны поддержать и уберечь от затирания чужой культурой чувства своей национальности» [30]. Так значит можно утверждать, что Б. Пилсудский сыграл положительную роль в программировании задач и целей нашей этнографии в начале ХХ века, имеющих целью обогатить самосознание о соотечественниках, живущих на обочине или чужбине. Из этого текста выразительно всплывает пожелание расширения польских этнографических исследований и генеративной роли Б. Пилсудского в тот период. Другим важным полем деятельности на львовской почве была постоянная забота о ежегоднике «Lud», который как издательский орган Этнографического общества преследовал важную роль в формировании задач, обогащающих научно и организационно в этот период польскую этнографию. Из сохранившихся редакционных бумаг видно, что он пребывал в контактах с редактором «Ludа» Адамом Фишером, которому излагал намеченные издательские предложения, например, издание индекса стоимости этого периодического журнала, наподобие индекса журнала «Висла», видя в этом мероприятии важный элемент документации и научной информации. Старался также о привлечении новых авторов, которые могли бы опубликовать свои тексты на страницах журнала «Lud», а когда журнал стал испытывать финансовые проблемы, предлагал ряд реальных решений, способных задержать этот процесс. [31] Эти примеры общественной многогранности деятельности Б. Пилсудского во львовский период явно свидетельствуют, что он был сопричастен к созданию определенных фрагментов организационных мероприятий Этнографического общества, традиции которого продолжает Польское Этнографическое общество во Вроцлаве − наследник львовских традиций в современной вроцлавской науке.

Кучинский Антоний – профессор Вроцлавского университета, директор Центра изучения Востока (Польша).

[1] A. Kuczyński, Z. Wójcik, Bronisław Piłsudski. Szkic do portretu katorżnika i etnografa, “Niepodległość” 1993, t. XLVI, s. 159-175; A. Kuczyński, Międzynarodowa ocena dorobku badawczego B. Piłsudskiego nad tubylczymi ludami Sachalinu. Konferencja naukowa ─ Jużno Sachalińsk 1991, “Niepodległość” 1993, t. XLVI, s. 176-190; W.M. Łatyszew, Materiały do bibliografii publikacji o Bronisławie Piłsudskim w języku rosyjskim, “Lud” 1994, t. LXXVII, s. 205-222.
[2] Archiwum PAN/Kraków, syng. PAU KSG 2205/1903. List ten upubliczniony został po raz pierwszy na wystawie towarzyszącej III Międzynarodowej Konferencji poświęconej B. Piłsudskiemu odbywającej się w Krakowie i w Zakopanem w 1999 r. 
[3] J. Staszel, Bronisław Piłsudski i jego związki z Akademią Umiejętności w Krakowie, “Rocznik Biblioteki Naukowej PAU i PAN w Krakowie” 2001, t. XLVI, s. 7-104.
[4] APKr, Dyrekcja Policji, t. 96
[5] APKr, Dyrekcja Policji, t. 96. Raport W […] do Dyrekcji z 22 czerwca 1907 r.
[6] J. Cisek, Józef Piłsudski w Krakowie, Kraków 2003, s. 21-22, W tym miejscu pragnę odnotować niezwyklą życzliwość autora tej książki, który przekazał mi kopie raportów inwigilacyjnych znajdujących się obecnie w zbiorach Archiwum Państwowego w Krakowie ─ sygn. DPKr 96.
[7] A. Kuczyński. “Kochany Ojcze! Raz jeszcze pozwolono mi napisać do Ciebie…” Listy Bronława Piłsudskiego do Ojca, “Literatura Ludowa” 1999, nr 4-5, s. 97-100. List z dnia 27 sierpnia 1887 r. z miejscowości Rykowskoje.
[8] E. Płoski, O Bronisławie Piłsudskim (rękopis, udostępniony A. Kuczyńskiemu przez W. Łatyszewa z Instytutu  Dziedzictwa Naukowego Bronisława Piłsudskiego w Jużno-Sachalińsku. Pierwodruk w języku rosyjskim: О БРОНИСЛАВЕ ПИЛСУДСКОМ “Izwiestija nasledija Bronisława  Piłsudskogo” 2005, nr 9, s. 113-138.
[9] K. Nitsch, Ze wspomnień językoznawcy, Kraków  1960, s. 210-211.
[10] J. Morozewicz, Życie Polaka w zaborach i odrodzonej ojczyźnie (1865-1937), Warszawa 1938, s. 23
[11] J. Staszel, Z nieznanych listow Bronislawa Pilsudskiego do Marii Zarnowskiej z 1907 roku, “Rocznik Biblioteki Naukowej   PAU i PAN w Krakowie” 2003, t. XLVIII, s. 361.
[12]   List w Archiwum PAU, [cyt. za:] J. Staszel, Bronisław Piłsudski i jego związki…, s. 45
[13] J. Staszel, Z nieznanych listów…, s. 352-353.
[14] A. Kuczynski, Filmowa opowieść o ajnuskiej rodzinie B. Piłsudskiego. “Więzy krwi, które przetrwały sto lat”. Reżyseria: Tomoko Fujiwara (Japonia 2000), “Zesłaniec” 2000, nr 5, s. 91-93.
[15] J. Staszel, Z nieznanych listów…, s. 343-410.
[16] V. Ciesielska, Bronisław Piłsudski i Futabatei Shimei w świetle korespondencji Bronisława Piłsudskiego do Futabatei Shimei, red. A.F. Majewicz, Stęszew 1994, s. 88
[17] Maria Turzyma (M. Wiśniewska) założyła w 1902 r. w Krakowie dwutygodnik pod nazwą “Nowe Słowo”, który ukazywał się do 1907 r. i propagował równouprawnienie kobiet. Była ona członkiem oddziałów kobiecych powstałych w 1912 r. w strukturach Związku Strzeleckiego a podczas pierwszej wojny światowej zbierała informacje strategiczne na rzecz I Brygady Legionów. W pensionacie “Hygea” często zatrzymywał się Józef Piłsudski z rodziną (rob. A. Piłsudska, Wspomnienia, Londyn 1985, s. 160-162 i 179.
[18] J. Staszel, B. Piłsudski i jego zwiazki…, s. 51.
[19] W. Potulickij, K istorii prebyvanija Bronisława Piłsudskogo wo Lwowie, [w:] Bronisław Piłsudski and Futabatei Shimei − an Excellent Charter in the History of Polish-Japanese Relations. Materials of the Third International Conference on Bronisław Piłsudski and his Scholary Heritage. Kraków-Zakopane 29/8-7/9 1999.  Edited by A.E. Majewicz and T. Wicherkiewicz, “Linguistic and Oriental Studies from Poznan” ─ Monograph Supplement 2001, t. VII, s. 83-84.
[20]   W tym czasie W. Sieroszewski prowadził z ramienia rosyjskich środowisk naukowych badania etnograficzne nad kulturą Ajnów mieszkających na Hokkaido i na jego  życzenie do badań tych został również włączony B. Piłsudski. Bliżej o tym zob. W. Sieroszewski, Wśród kosmatych ludzi, Warszawa 1927.
[21] I. Radliński, Słownik narzecza Ainów, zamieszkujących wyspę Szumszu w łańcuchu Kurylskim przy Kamczatce, ze zbiorów prof. B. Dybowskiego opracowany przez Ign [acego] Radlińskiego, “Rozprawy Akademii Umiejętności”. Wydział Filologiczny. Seria II, t. L, Kraków 1892.
[22]  Korespondencja ta znajduje się w zbiorach Biblioteki Jagiellońskiej w Krakowie i opublikowana zostala po raz  pierwszy przez B.S. Szostakowicza w artykule pt. БРОНИСЛАВ ПИЛСУДСКИЙ - КОРЕСПОНДЕНТ БЕНEДИКТА  ДЫБОВСКОГО И ВАЦЛАВА СЕРОШЕВСКОГО, “Izwiestija Instituta nasledija Bronisława Piłsudskogo” 1999, nr 3, s. 42-80.
[23] Z rękopisu wspomnień B. Dybowskiego o Bronisławie; Archiwum Muzeum  Tatrzańskiego w Zakopanem, sygn. AR (136), k. 13-14 opublikowanych w artykule: Z.J. Wójcik, Materiały do biografii Bronisława Piłsudskiego, “Literatura Ludowa” 1999, nr 4-5, s. 167.
[24]   Oto tytuły tych artykułów: Szamanizm u tubylców na Sachalinie, “Lud” 1909-1910, t. XV-XVI; Poezya Gilaków, “Lud” 1912, t. XVII;  Trąd wśród Gilaków i Ajnów, “Lud” 1912, t. XVIII; W sprawie zjazdu etnografów polskich, “Lud” 1912, t. XVIII.
[25]   G. Brzęk, Benedykt Dybowski. Życie i dzieło, Wrocław 1994, s. 359-360.
[26]  Z. Wójcik, Muzea i muzealnictwo w działalności Bronisława Piłsudskiego, [w:] Bronisław Piłsudski (1886-1918). Człowiek ─ Uczony ─ Patriota, red. A. Liscar I M. Sarcowicz, Zakopane 2003, s. 95.
[27]  H. Błaszczyk-Żurowska, Działalność kolekcjonerska Bronisława Piłsudskiego w Zakopanem, “Literatura Ludowa” 1999, nr 4-5, s. 137-145.
[28]   J. Staszel, Bronisław Piłsudski i jego zwiazki…, op. sit., s. 51-52.
[29] Kronika Polskiego Towarzystwa Ludoznawczego 1985-1995, red. Z. Kłodnicki, Wrocław 1997; A. Kuczyński, Korespondencja Bronisława Piłsudskiego z Adamem Fischerem redaktorem naczelnym “Ludu”, “Lud” 1994, t. LXXVII, s. 199-203.
[30] B. Piłsudski, W sprawie zjazdu etnografów polskich, “Lud” 1912, t. XVII, s. 268-269 
[31]   Archiwum Naukowe PTL. ─ Wrocław, korespondencja B. Piłsudskiego z A. Fischerem.