Благодаря запискам, письмам, научным работам Б. Пилсудского, Л. Я. Штернберга, И. П. Ювачёва, некоторых других политических ссыльных сохранились для истории имена сахалинских нивхов, бывших у них учениками, информаторами, проводниками и просто добрыми товарищами. Это Чурка, Плетун, Канка, Чубук, Ниспайн, Кафкан, Ибелька, Юскун, Фарун, Овэн, Калка, Кочка, Конка, Часы и ряд других знакомых нивхов. Все они сделали что-то доброе, или для сахалинского музея, или для сбора лингвистического, фольклорного или этнографического материала, который изучается и сейчас, или оказали какую-либо помощь своим друзьям политическим ссыльным. И, конечно, все они заслуживают того, чтобы благодарная память о них сохранилась.
В этом ряду одно из самых достойных мест должен занять молодой нивх Индын, который ушёл из жизни в восемнадцать лет, но которому судьба уготовила роль первого учителя из своего народа. Сейчас уже трудно восстановить его биографию, нет элементарных данных о его рождении, семье и близких, детстве, отрочестве. Сохранились только отрывочные данные, которые позволяют увидеть основное.
Индын родился среди тымовских нивхов, которые жили неподалёку от Рыковского [1]. По-видимому это произошло в 1885 или 1886 году. В дом Бронислава Пилсудского ввёл его старший брат Чурка, который был там частым гостем, будучи информатором фольклорных материалов и помощником в сборах материала для создающегося Сахалинского музея. Иногда он приезжал всей семьёй. В феврале 1894 г. Пилсудский писал Штербергу: «…Чурка приехал с матерью, сестрою и товарищем на собаках и прожил три дня» [2]. Индын оказался очень смышленым и Пилсудский сразу выделил его среди других детей, начав с ним заниматься индивидуально. Долгое время он жил на квартире Б. Пилсудского, затем к нему присоединился ещё один юный воспитанник начинающего учёного Койныт. Индын быстро освоил грамоту, научился хорошо читать и писать, стал помощником при расшифровке записанных фольклорных текстов.
«Сегодня более свободен, – сообщал в одном из писем Штернбергу Пилсудский, – Так как нет уроков и гиляка моего тоже» [3]. Далее он рассказывает о юноше Ниспайне сыне шамана из Адо-Тымово, который «оказался действительно очень хорошим сказочником. Речь его, по-видимому, плавная, не так думает, когда диктует, потом, пожалуй, образная, бывают частые повторения первых слогов слова и выражения двумя словами – синонимами того же». Интересны в связи с этим воспоминания Л. Я. Штернберга одного эпизода происходившего с участием Индына и брата Ниспайна Койнытом. Спустя много лет он писал: «Гилякский сказочник – исключительная натура, настоящий избранник богов…Одного из таких поэтов-избранников, – правда начинающего, почти подростка, но уже славившегося своими талантами, – мне удалось наблюдать очень близко изо дня в день в течение нескольких недель совместного с ним сожительства. (Во время приезда к Б. Пилсудскому в Рыковское. – В.Л.) Это был сын знаменитого, уже покойного в то время адо-тымовского шамана, юноша лет 15 – 16, по имени Койныт… Из эпизодов нашего сожительства особенно памятным остался для меня тот момент, когда при мне снизошла на него, если можно так выразиться, шаманская благодать… Однажды он заспался дольше обыкновенного. Мы сидели с другим гилякским подростком, хорошим рассказчиком Индыном, и беседовали. Внезапно Койныт, спавший в той же комнате, вскочил со своего ложа с нечеловеческим криком и, подняв руки кверху, с безумным взором, искажённым лицом, стал импровизировать… И я, и мой собеседеник оцепенели от этого бурного потока воплей, завываний, рычаний, выкриков, беснований, за шумом которых только время от времени долетали до нас обрывки фраз и слов, и не успели прийти в себя от этой неожиданности, как крики внезапно оборвались, и Койныт с полузакрытыми глазами, бледный, бессильный, опустился на своё ложе. «Ну, – сказал Индын, – теперь уж Койныт человеком не будет, кехң [4] хочет заставить его свой закон держать» [5]. Этот же эпизод описал и Б. Пилсудский [6].
В такой благоприятной для развития ума и души обстановке проходило детство Индына. Глубоко поэтические предания народа, благодаря его помощи, обретали жизнь на другом языке, проходили начальный этап систематизации и осмысления. Всё это порождало мысли совершенно новые, глубоко отличные от того, с чем приходилось сталкиваться в родной среде. Школьные уроки от доброго, ни на кого не похожего учителя были тоже чем-то сказочным. Между учителем и учеником возникла почти родственная близость. При расставании они начинают переписываться. Б. Пилсудский с гордостью писал Л. Я. Штернбергу: «При этом прилагаю письмо Индына, брата Чурки. Индын значительно лучше читает и пишет. Мы с ним переписывались, когда я жил в Александровске. Думаю зимою подучить его побольше; кстати, буду пользоваться по преимуществу его услугами при переводах. Чурка своею требовательностью становится всё менее симпатичным» [7].
В начале 1899 г. Б. Пилсудский переехал во Владивосток для работы в музее Общества изучения Амурского края. Уже через две недели он писал Штернбергу из Владивостока: «Сам не знаю, что делать со своим сборником песен и сказок. И здесь в Обществе, как и в Хабаровске, упрашивают поместить хоть что-нибудь. Как быть? С одной стороны я Вам обещал, с другой – надо ещё поработать и обделать всё. Мечтаю о выписке с Сахалина Индына, с которым понемногу проверил бы и окончил переводы» [8]. Индын нужен был ему не только как помощник в работе над нивхскими текстами, У Пилсудского была заложена потребность – делать добрые дела. Одним из таких дел была реализация мечты дать Индыну образование. Узнав всё о возможности поступления Индына в городское училище, он приложил максимум усилий для его приезда во Владивосток.
Илл. 1.
Владивостокское городское училище.
Индын приехал во Владивосток в 1901 г., чтобы поступить в городское училище и оказывать посильную помощь Пилсудскому в обработке нивхских фольклорных
текстов, которые должен был опубликовать Л. Я. Штернберг. Все расходы по этой поездке, по-видимому, оплатил Б. Пилсудский, он, конечно, и организовал её. Осенью 1901 г. Пилсудский писал Штернбергу: « Пока буду краток: Тексты буду высылать Вам, но постепенно. Не мог сделать раньше, т.к. не было здесь Индына, а без него многие вещи далеко не выяснены и можно было бы ввести и Вас в заблуждение. Он приехал только летом, потом готовился к экзамену. Поступил в IV отделение Городского Училища [9], и есть надежда, что окончит через три года курс: дал мне слово вернуться на Сахалин и так или иначе работать для своих гиляков» [10].
В Хабаровском краевом краеведческом музее им. Н. И. Гродекова хранятся воспоминания Н. Н. Матвеева-Бодрого, который был свидетелем приезда Индына во Владивосток. «Это было в начале 900-х годов…, – отмечал он. – На пороге кухни появился гиляк, – высокий, скуластый, желтолицый, в косичках. Прищуренными глазами, слегка улыбаясь, он посмотрела на нас, детишек, вообще любивших вертеться около «маминого хвоста», особенно, когда мать, стоя у плиты, готовила или блины, или оладьи, или ещё что-нибудь вкусное. Гиляк поселился у нас. Вообще наш дом при отзывчивости отца и хлебосольстве матери был гостеприимным домом. Нахлебники, квартиранты, гости, родственники, друзья и приятели отца, прислуга, случайно попавшие люди – для всех «был готов и стол, и дом». Двери к нам всегда были широко открыты… А вот Эндын нас заинтересовал особенно. Мы впервые, в такой близости, видели природного сахалинца. Заинтересовал он нас своими косичками, синим, цвета дабы, костюмом, может быть сапогами из звериной шкуры, тем, что он гиляк, а не манза (как обычно мы называли китайцев, которых в крае было очень много), гиляки же во Владивостоке не были частыми гостями. Впоследствии я узнал трагедию этого «пасынка природы», как назвал Эндына, отец в своём стихотворении, посвящённом Брониславу Осиповичу Пилсудскому» [11].
Индын был принят в четвёртый класс городского училища и успешно учился в учебном году 1901–1902 гг. Учился он старательно, много времени отдавая занятиям. Часто уроки он делал в музее у своего старого учителя и друга. Это даже вызвало нарекания со стороны вице-председателя Общества изучения Амурского Края Н. А. Пальчевского. В своём известном Заявлении в общее собрание Общества больше похожем на донос он писал: « Время пребывания в музее (Пилсудский – В. Л.) не стеснялся использовать занятием грамотой с гиляком Индыном» [12].
Илл. 2. Дом Матвеевых во Владивостоке по ул. Абрекской, 9. Фото П. Сычёва (Из фондов Хабаровского краевого краеведческого музея им. Н. И. Гродекова) [13].
Сохранилось интересное свидетельство английского путешественника и учёного Чарльза Хоуза о встрече с Индыном во Владивостоке. В своей книге «На восточной окраине» он писал: «У гиляков нет письменности, но есть легенда, объясняющая её отсутствие. Эту легенду мне рассказал молодой сахалинский гиляк по имени Индын. Русские дали юноше некоторые знания, а один политический ссыльный взял его с собой во Владивосток, где рассчитывал устроить в школу для получения полноценного образования. В этом городе мы и встретились. Вот эта легенда: «Однажды гиляк и китаец беседовали на берегу моря. Гиляк показывал китайцу свои книги и буквы. Тут налетел сильный ветер и унёс все бумажки с буквами, уцелели лишь пять. А когда гиляк повернулся к китайцу спиной, то украл и эти остатки» [14].
В письмах Л. Я. Штернбергу Б. Пилсудский продолжал информировать его об Индыне: «Индын живёт во Владивостоке, учится довольно сносно в городском училище. Несколько только лечится часто. Хороших врачей имею знакомых, да за лекарства теперь не плачу, а заплатил за него больничный сбор. Но, в общем, он мне стоит здесь не менее 20–25 р. в месяц. Будет ли с него польза, о которой я мечтал, т.е. сделается ли он пионером лучших сторон культуры среди своих; сделается ли учителем, ходатаем, помощником во всех делах для своих сородичей? Я с ним насколько возможно, занимаюсь просмотром переводов песен и вот посылаю Вам опять тетрадь II и IV , а также I-ую старинных песен» [15].
После уроков оставалось не так много времени, чтобы поработать с текстами Пилсудского. В следующем письме были снова строки об Индыне: «…Индын стал жаловаться, что у него много уроков, и не хотел ему мешать. Он, пожалуй, перейдёт в V отделение городского училища. После экзаменов и до моего отъезда буду с ним заниматься над текстами» [16]. Однако учиться в «V отделении» (5 классе) Индыну не пришлось. В июле 1902 г. Б. Пилсудский выехал из Владивостока на Сахалин в командировку от Императорской Академии Наук для сбора этнографических коллекций у айнов и ороков. Эта командировка явилась важнейшим моментом в его научной биографии, именно тогда он смог реализовать себя как самобытного учёного, собрать огромнейший материал, который затем обрабатывал фактически до конца жизни. Несмотря на сомнения и колебания, связанные с поездкой на каторжный остров, где порядки после его отъезда во Владивосток нисколько не изменились, он всё же поехал, возможно, понимая, что судьба даёт ему редкий шанс.
Кроме того обстановка во Владивостоке после известного демарша Н. А. Пальчевского осложнилась и лучше было оттуда на время уехать. Вопрос с Индыном решился просто, он тоже поехал на Сахалин с Б. Пилсудским. Трудно сказать, почему было принято такое решение. Возможно, без помощи и финансовой поддержки Пилсудского Индын не смог бы учиться дальше. Возможно, его болезнь обострилась, и оставаться во Владивостоке одному было бы просто опасно. Возможно, к осени Индын должен был вернуться во Владивосток для продолжения учёбы.
Итоги работы Б. Пилсудского во время командировки 1902 – 1905 гг. на Сахалине хорошо известны и описаны, они впечатляющи. Однако серьёзные научные результаты не исчерпывают проделанную им работу на острове. Он, конечно, не мог замыкаться только в рамках научных интересов, это противоречило бы его характеру и убеждениям. По просьбе администрации острова он разработал «Проект правил об устройстве управления айнов о. Сахалина», который готовился в комиссию по созданию нового «Положения об инородцах». Менее чем за год он собрал полные статистические данные об айнских селениях западного и восточного побережий Сахалина, дав их полное описание. Составил таблицы распределения айнов по возрастам, семейному положению, рождаемости и смертности по месяцам и возрастам, сравнительные данные о числе айнов по всеобщей переписи за 1897 год с собственными данными 1904 года. Составил список калек и неспособных к работе,
Илл. 3.
Индын [17].
православных айнов и т.д. Фактически один исследователь проделал работу статистического комитета. Она явилась обоснованием «Проекта правил об устройстве управления айнов о. Сахалина», который как надеялся Пилсудский поможет облегчить положение айнов.
Этим же стремлением отмечена его работа по устройству школ для айнских детей на юге Сахалина. Первая попытка была сделана зимой 1902/1903 гг. Перед встречей с губернатором Сахалина в посту Корсаковском в сентябре 1902 г., к которому у него был ряд просьб и предложений, он писал Л. Я. Штернбергу: « Хочу также попросить за Индына, чтобы назначили его учителем в первой школе для айнов» [18].
В отчёте о работе школ грамотности в 1902/1903 гг. Б. Пилсудского есть сведения и об Индыне. Он писал: «Школы грамотности для айнских детей были открыты мною в минувший учебный сезон в двух пунктах: в с. Сиянцах и в с. Отосан. Занятия начались лишь в первом 10 ноября, а во втором 31 декабря. Деньги, отпущенные на этот предмет Господином Военным Губернатором, были посланы в конце Декабря, и тогда только можно было приступить к устройству школ. Для одного пункта учитель уже был наготове, для другого пришлось его подыскивать, чем и объясняется позднее начало обучения в с. Отосан… Передвижную школу создать не удалось, хотя она могла быть применена; так в айнских селениях Такоэ, Рурэ и Серароко по нескольку подростков и молодых парней охотно ждали прибытия учителя, чтобы хоть сколько подучиться грамоте, но постоянное нездоровье учителя в Сиянцах не позволило ему ездить в холодное, в особенности, время (* Текст, относящийся к Индыну, выделен мною – В.Л. )… В Сиянцах учитель был Индын, молодой гиляк с севера Сахалина, лет 18, прошедший во Владивостокском городском училище четыре отделения. По своей подготовке он был бы удовлетворительным учителем, если бы не мешала ему подтачивающая его здоровье болезнь – туберкулёз лёгких…» [19].
Индын вёл занятия в айнской школе грамотности школе в Сиянцах с 10 ноября 1902 г. до конца февраля 1903 г. Он был опорой Б. Пилсудского во всех педагогических начинаниях, но начавшаяся ещё во Владивостоке, а возможно и на Сахалине, болезнь быстро приблизила трагическую развязку. В письме к Штернбергу Пилсудский сообщал: «Индын сильно заболел, пришлось уложить его в больницу с 28 февраля и там на днях умер от скоротечной чахотки, которая началась у него ещё во Владивостоке. Мне очень жаль его, хотя родные б.м. и не очень будут жалеть его. По крайней мере, он к ним вовсе не тяготел» [20].
В отчёте Пилсудский уточняет, что смерть Индына наступила в больнице в начале апреля. Окружная больница была в посту Корсаковском в восьмидесяти километрах от Сиянцев (ныне г. Долинск). В ней, по-видимому, скончался Индын и похоронен был там же в посту Корсаковском, где сейчас много безвестных могил сровнялись с землёй, а слабая память новых поколений ничего не сохранила о них для потомков. Трудно смириться с этим, память о юноше – учителе айнов должна жить так же как живёт она сейчас о его наставнике и старшем друге.
Долгое время памяти о необычной судьбе Индына способствовало сейчас уже малоизвестное стихотворение друга Б. Пилсудского Н. П. Матвеева «Эндын». В 1915 г. он выпустил во Владивостоке сборник стихотворений под псевдонимом Николай Амурский. Книга давно стала библиографической редкостью, её нет даже в библиотеках Владивостока. Но стихотворение изредка появляется в разных изданиях, в 2000 г. оно появилось даже в переводе на польском языке [21]. Принято считать, что стихотворение является биографичным, однако при внимательном чтении становится ясным, что это не совсем так. Н. П. Матвеев хорошо знал все перипетии жизни своего друга Б. Пилсудского и Индын стал прототипом литературного Эндына.
