Со времен упадка Речи Посполитой из Польши на запад Европы шла непрерывная волна политической эмиграции, а на Восток, в Сибирь, вплоть до Тихого океана двигались звенящие кандалами колонны политических изгнанников. Узурпаторская власть осудила  их на тяжкий принудительный труд, на скитания и пребывание в чуждой дикой окраине северной Азии за протест словом либо действием с мечом в руке против порабощения любимой отчизны.
Огромные сибирские территории, невзирая на большое количество непригодных для обработки  земель,  щедро награждены природой и до сих пор ожидают своей колонизации. А лет 150 тому назад и ранее они представляли собой первобытный край, слабо заселенный монгольскими, тюркскими и тунгусскими племенами, ведущими преимущественно кочевой образ жизни. Заселение русскими, которые постепенно покоряли земли, лежащие за Уралом  посредством различных казаков-авантюристов и эмигрантов, шло очень медленно, без поддержки и помощи государства. Вместе с тем  государство охотно посылало  за Урал своих преступников, поселяя их там навсегда. Потомкам убийц жилось в новой отчизне лучше, чем крестьянам в метрополии: те были невольниками помещиков, а эти переходили в разряд государственных крестьян, так как  вся земля в Сибири принадлежала государству. Если бы не темнота российских холопов, не отдающих себе отчета в том, что  преступления и ссылка могли бы освободить их детей от крепостной неволи, убийства помещиков и другие тяжкие провинности случались  бы  чаще, чем указывают на то перечни ссылок. Уже в конце XVI в. кроме криминальной ссылки появился обычай высылки в наиболее глухие уголки Сибири, вдали от трактов и крупных населенных пунктов, так называемых государственных преступников, чтобы легче было морить их голодом, глумиться над ними и дать им погибнуть в забвении. Осужденные эти в большинстве случаев были жертвами борьбы за влияние при дворе и мести своих соперников, которые старались сокрушить и устранить с дороги своих противников  раз и  навсегда. Много наиболее выдающихся русских аристократических фамилий пали жертвами более счастливых либо более ловких и менее разборчивых в средствах политических соперников. Среди сибирской тайги, тундр и снегов оказалось живьем погребено несметное число выдающихся людей, людей высокой мысли и большого сердца, людей, чьи имена потомки вспоминают с почтением и преклонением.
Если Россия зря растрачивала свои собственные силы и политические возможности, то нет ничего удивительного в том, что с той минуты, когда несчастная судьба значительную часть земель Речи Посполитой отдала в беззаконное владение крепнущего московского государства, она не щадила и своих пасынков. Однако ссылка в Сибирь жителей Речи Посполитой началась значительно раньше,  чем ее разделы. Уже во времена казачьих войн  XVII в. в Сибирь было выслано довольно много польских пленных. Одним из интересных узников того времени был некто Черниховский, об авантюрных приключениях которого упоминают местные хроники и чье имя, как покорителя земель Восточной Сибири, стоит наряду с Хабаровым, Атласовым, Поярковым и другими (1).
В 1665 г. Черниховский находился на каторжных работах в Нерчинске. Его жену, великолепную красавицу, воевода насильно увел к себе. Черниховский убивает воеводу, собирает ватагу друзей по несчастью и отправляется с ними к китайской границе, захватывает крепость Албазин  и  ее окрестности (2), собирает дань и превосходнейшим образом отправляет ее московскому царю. Царь, в благодарность за расширение границ государства вплоть до Амура, милует Черниховского, назначает его комендантом крепости и присылает в подарок тысячу рублей. В дальнейшем имя Черниховского не упоминается и о его судьбе нет никаких сведений. Так же бесследно исчезают в XVII в. пленные  литовских армий, о которых известно, что они прибыли в Сибирь вместе с московскими  стрельцами  и  были  включены  в  состав  казачьих  полков*.
В 1657 г. в московскую неволю попал Адам Длужик Каменьский, взятый в плен Юрием Долгоруким вместе с 400 товарищами. Каменьский, изгнанный аж на Амур, описал свое путешествие и места, по которым прошел, в «Дневнике», впервые опубликованном только в 1874 г. познаньским еженедельником «Warta» (3). Летописи того времени отмечают также факты добровольного поступления на царскую службу польского рыцарства на Дальнем Востоке, приводя в пример четверых таких добровольцев,  обосновавшихся  в  Верхотурье.
В 1707 г. Петр Великий, поддерживавший Августа II в его борьбе против сторонников Лещиньского (4), после взятия Быховской крепости выслал в Сибирь весь ее гарнизон. Менее известные узники, поселенные в  Тобольске вместе со взятыми под Полтавой шведами,  строили крепости и знаменитые «шведские лестницы». А братья Сеницкие, изначально отказавшиеся  поступить на царскую службу, были высланы в Якутск. Один из братьев умер, а второй, Людвик, пребывал в этом самом холодном губернском городе до 1722 г. и только потом по требованию Речи Посполитой был освобожден и вернулся на родину. Свои приключения он  описал во вступлении к малоизвестному теологическому сочинению «Dokument osobliwego miłoserdzia Bоskiego» («Свидетельство особой милости Божьей»), изданному в Вильно в 1754 г. (5). Во время произвола, творимого армией, разбойничавшей в ослабленной Речи Посполитой при Екатерине II, в 1764 г. из Великого княжества Литовского  изгнано множество мелкой шляхты и крестьян. Они были включены в состав Сибирского войска, а затем поселены на Алтае между Усть-Каменогорской крепостью и Змеевским рудником. Сто лет спустя, по мнению исследователя жизни ссыльных Максимова (6), они настолько слились с местным населением, что отличались от него лишь одеждой, или,  вернее,  ее  орнаментом**.
Барская конфедерация (7), основанная и ведомая самыми благородными деятелями страны, завершила заселение Сибири за несколько лет до невиданного доселе потока депортированных польских патриотов. Одни определяют его численность около 6 тысяч, другие - до 10 тысяч; действительную численность не позволяет определить отсутствие достоверных данных. Из официальных документов неопровержимо вытекает, что было их немало, и что сибирская власть делала, что могла, чтобы задержать в Сибири бравых воинов и защитников чести отчизны. И хотя в 1773 г. Екатерина II отдала приказ, освобождающий барских конфедератов, правитель Сибири генерал Чичерин самовольно удержал более молодых и сильных из них и  принудил  их стать сибирскими казаками, позволив вернуться в Польшу лишь старцам и увечным. Многих удержали по поводу  затянувшихся неоплаченных долгов. Только в 1781 г. вследствие усилий, предпринятых в Сейме полковником Августом Тесби де Белькуром и польским королем, удалось добиться возращения остальных. Но и тогда остались те, кто принял православие и женился на сибирячках. Белькур оставил воспоминания, изданные  на французском языке в Амстердаме в 1776 г. Из числа барских конфедератов широкую известность снискал Маурыцы-Аугуст Бенёвский, который бежал с  места ссылки - Камчатки, захватив с товарищами по несчастью стоявшее у берегов судно. На нем он  добрался до Европы. Уже в качестве французского офицера [Беневский] захватил Мадагаскар и полег в схватке с туземцами. Его нашумевшие воспоминания, изданные по-французски в Париже в 1791 г., переведены на многие языки. Кароль Хоецкий, другой барский конфедерат, изгнанный в Сибирь вместе с 400-ми товарищами по оружию, был  включен в ряды российской армии. Через 8 лет он бежал. В свой черед издал книгу, впервые вышедшую в Варшаве в 1789 г. и пользовавшуюся большой популярностью в ту пору. (8)
Следующим потоком ссыльных из Польши в Сибирь были солдаты [армии] Костюшко, которые были тысячами взяты в неволю и рассеяны по всей Сибири. Кроме того, значительное количество поляков, проживавших на Руси, выслали в Сибирь по указу от 20 июня 1795 г.  Хотя император  Павел I после вступления на престол издал указ, позволявший всем сосланным полякам вернуться на родину, многие остались в Сибири, сжившись с местными условиями. А до иных этот указ мог и вообще не дойти. Так, например, бригадир Юзеф Копэць, лишенный всех прав, обозначаемый номером взамен имени и сосланный на Камчатку, был освобожден только случайно (благодаря доброму сердцу одного из купцов, который отвез его прошение в Петербург) и вернулся на родину лишь в 1810 г. Его «Дневник путешествия» впервые издан в 1812 г. В то же время, что и Копэць, в Сибири пребывал кс[ёндз] Чечерский, приор Виленского доминиканского монастыря, оставивший после себя «Воспоминания», изданные во Львове  в  1865 г. (9)
Первыми сосланными в Сибирь после падения Речи Посполитой были патриоты, тайно собиравшие отряды в Литве для легионов, формировавшихся под руководством Домбровского. (10) Тысячи плененных в войне с Наполеоном также были высланы в Сибирь и влились в местные казачьи полки. Когда в 1815 г. им было разрешено вернуться на родину, часть из них, прельщенная местным населением и властью, уже сумевшей оценить достоинства и  образованность депортированных, вновь дала согласие на проживание в северном краю. Правление Александра I, который мечтал об объединении под своим скипетром России и всей Польши  и расположил к себе сердца поляков, не оставило воспоминаний о многочисленных депортациях. Лишь под конец его царствования, когда усилилась реакция, в Сибирь из Вильно (в 1823 г.) было вывезено 200 учащихся за замысел, как гласил приговор, расширения «безрассудной народности польской» на захваченных землях, т.е. в Литве и Руси. А в 1825 г., уже после смерти Александра, выслали членов Патриотического общества, руководителем которых был Лукасиньский, заточенный  в  Шлиссельбургскую  крепость  и  умерший  там  в  1868 г. (11)
Затем, во время жестокого правления Николая I, многочисленные и массовые депортации в Сибирь продолжились В заговоре военных, выступивших против вступления Николая на трон, было очень мало поляков, и среди сосланных революционеров, так называемых «декабристов», мы едва       ли найдем несколько польских имен. Вооруженное восстание в 1830-1831 гг., подавленное Паскевичем (12), пополнило Сибирь новыми отрядами польских колонизаторов: одних сослали на каторгу, других - на поселение, менее виноватых - в линейные сибирские батальоны. Всего их насчитывалось около десятка тысяч.
Те, кто не погиб от тоски, непосильного труда и телесных наказаний, вернулись на родину через 27 лет уже согбенными старцами, всю свою молодость  и  зрелые  лета  прожив  в  краю  изгнания.
В царствование Николая навсегда в Сибири осталось меньше польских ссыльных, чем в другие периоды времени, но зато Сибирь быть может больше, чем когда-либо воспользовалась результатами их культурной деятельности. Годы с 1830 и до конца правления Николая были эпохой, мучительной для Польши. Уже не только заговоры, но и работа по развитию края преследовалась и служила поводом для депортации. В 1834 г. в Сибирь пришли представители тех, кто тайно пытался поднять новое восстание в                   1833 г., а с ними и те, кто якобы оказывали им сочувствие и помощь, а именно: давали  ночлег, носили пищу в леса и т.п. В дальнейшем сибирским трактом идут в изгнание участники заговора Шимона Конарского, расстрелянного в Вильно в 1838 г. В 1839 г. в Сибири появились члены «Содружества польского народа» со своими руководителями Венжиком и Эренбергом и одновременно те, кто последовательно пропагандировал демократические принципы, собираясь для бесед в кафедральном соборе Св. Креста (по-польски «Свентэго  Кшижа» - Л.К.), почему  и  были  названы  «свентокшижцами» («святокрестов-цами»). (13)
В 1840 г. в Сибирь сосланы представители эмигрантов, вернувшихся в страну из-за границы через Англию и Турцию. Так же в изгнание отправились участники Ломжинского заговора, руководимого Рафалом Блоньским, «Волынского союза», организованного Каспаром  Машковским, а в 1843 г.  - члены «Союза пропаганды» ксендза Сцегенного. В 1844 г. в Сибирь сосланы члены варшавского «Общества объединения польского народа», созданного по инициативе Гзовского; в 1846 г. - участники варшавского демократического общества и седлецкие повстанцы под руководством Потоцкого, а также меховские и галицкие.  В 1848 г. были высланы соучастники по делу Каменьского и учащиеся гимназии в Варшаве, которые предполагали убийство Паскевича, а также выданные Австрией и Пруссией эмигранты с захваченных Россией территорий. В 1847 г. снова схвачены, осуждены и сосланы как тайные революционеры бывшие повстанцы 1831 г., вернувшиеся в Польшу из эмиграции. В 1850 г. высланы члены «Союза литовской молодежи» в Вильно, которые составили заговор 1848 г. в надежде на воскрешение  польского государства во время «весны народов».(14) В Сибирь было сослано множество солдат-поляков, которые либо бежали из российской армии, либо помогали отбивать уводимых из дому рекрутов. Ссылались и те, кто без разрешения выезжал за границу или с оружием в руках пытался воспрепятствовать аресту, ссылались за малейший контакт с заговорщиками. Кроме того, в указанный период  по польскому делу помимо [представителей] дворянства и польской и литовской интеллигенции было сослано небольшое количество евреев, крестьян, судейских чиновников - белорусов и русинов, а также немцев и латышей и даже россиян. Две трети сосланных в то время в Сибирь принадлежали  к  дворянскому  сословию,  остальные  -  к  крестьянскому  и  мещанскому.
С восшествием на трон Александра II принудительная  польская эмиграция на Восток исчезла на несколько лет. В то время получили помилование от молодого монарха и вернулись на родину  тысячи сосланных ранее. Однако в Сибири осталось немало тех, кто либо увеличил сроки ссылки, отбывая наказание, либо поступил на государственную службу, либо связал себя семейными узами, либо с успехом занялся хозяйством, торговлей,   предпринимательством.
Наиболее известны своими записками ссыльные по делу 1831 г. - это Руфин Пётрóвский, Густав Зелиньский, Адольф Янушкевич, Гиллер, Токажевский, Эва Фэлиньская, Блоньский, Богуславский, Чаплицкий, Гордон, Карпиньский, Богданович, Чапский и др. (15) Немало воспоминаний еще остается в рукописях, а многие  безвозвратно погибли. Российские власти неодобрительно косились на пишущих поляков, опасаясь, как бы в заметках, предназначенных для печати, не были выявлены злоупотребления, которыми прослыла Сибирь. Поэтому проводились ревизии, изымались рукописи. Иногда сами ссыльные уничтожали их,  видя,  что  их  записи  неминуемо попадут  во враждебные руки.
Около  1863 г. все более частые случаи высылки в Сибирь вновь принесли с собой оживившееся народное движение и манифестации. В доселе невиданной мере усилило приток изгнанников вооруженное восстание 1863 г. В течение 1863-66 гг. в Сибирь пошли почти 20 тысяч человек, половина которых были людьми образованными. Из этого числа около 4 тысяч было осуждено на каторжные работы (на поселение с лишением прав около двух с половиной тысяч), столько же - на временное поселение, около двух тысяч семей добровольно пошли со ссыльными. Около 10 000 осуждены на вечное поселение без лишения прав. Последняя категория понесла самое тяжкое наказание, т.к. оказалась принудительно переселенной в Сибирь навеки (очень многие осели в восточных губерниях России), в то время как другие, даже приговоренные к каторге, имели обозначенными более или менее длительные сроки. А по степени виновности перед правительством эти, как их называли, «водворенцы»  принадлежали  к  наименее  виноватым.
Они не принимали непосредственного участия в восстании, а только оказывали помощь вооруженным повстанческим отрядам разными мелкими действиями, или были осуждены за это. По преимуществу эти ссыльные  были либо выходцами из окрестностей Вильно и принадлежали к мелкопоместной шляхте, либо мещанами из мелких местечек; в общем, представляли средние слои населения. Невзирая на это, их расселяли по сибирским селам и, если они не хотели вести хозяйство в определенных для них местностях Западной Сибири, переводили строптивых в худшие местности Восточной Сибири, пока те не убеждались, что должны подчиниться приказам власти и смириться с судьбой. Многие из тех, кто не верил, что можно без суда и большой вины быть столь сурово наказанными, спустя некоторое время переставали ждать перемен в своем существовании и вызывали с родины свои семьи, чтобы обосноваться на  вынужденной отчизне.
В тот период ссылки часто случались единичные помилования (например, вскоре освободили всех несовершеннолетних, не достигших возраста 20 лет, затем граждан иностранных государств, сосланных за участие в восстании, к примеру, итальянцев - участников похода в Польшу под руководством Франческо Нỳллё в 1863 г.). (16) Многие из сосланных за небольшие провинности поочередно получали разрешение вернуться из Сибири в Россию, а затем и на родину. Однако именно тогда в России осталось наибольшее число поляков. Неудавшееся восстание вызвало в стране сильную реакцию, и долгое время общественное мнение было по преимуществу неблагоприятным в отношении  энтузиастов-дворян, послуживших, как считалось, причиной тех тяжких последствий, которые повлекло за собой поражение. Постоянно увеличивалось политическое давление, оно сдерживало нормальное развитие польских земель, препятствуя успеху и возможности заработка людям всех профессий. Некоторые бывшие ссыльные после краткого пребывания на родине возвращались в Сибирь, где находили самую благоприятную поддержку среди местного  населения  и  осевших  сородичей.
Вследствие быстрого развития молодого края в нем, в отличие от западных областей, всегда недоставало добросовестных и образованных работников. В Сибири были вынуждены остаться и те достаточно многочисленные ссыльные, которые предпринимали попытки бежать, участвовали в бунтах заключенных и были осуждены повторно.  Будучи одновременно причисленными к категории  уголовных ссыльных,  они не могли воспользоваться  манифестами,  касающимися  политических  ссыльных.
Массовый приток польских ссыльных в Сибирь прекратился около 1870 г. Вместо них сюда стало прибывать множество русских политических изгнанников, которых, если не считать декабристов, до той поры не было. Среди этих «российских революционеров» всегда, однако, находились представители польской молодежи, втянутой в движение за политические свободы во время  обучения в российских учебных заведениях. И далее бесконечной чередой идут из Польши в Сибирь ее сыновья, которые не смогли полностью подчиниться деспотичным властям. Это были молодые и зачастую весьма талантливые деятели с ярко выраженным народно-общественным либо социалистически-революционным характером. Познали Сибирь сотни молодых студентов и скромных тружеников на ниве  нелегального  просвещения народа или организации трудящихся масс, административно высланные на 5-10 лет. В этом плане первенство держали представители интеллигенции, крестьяне  и мещане.
Существует не так уж много польских oписаний и воспоминаний, относящихся к этим двум периодам ссылки. Следует выделить таких авторов, как Б.Дыбовский, А.Кон, Ф.Кон, Маньковский, Немоёвский, Э.Плоский, известный художник Андриолли, записки которого  были напечатаны на французском языке в 1868 г. (17)
Вообще, поляки, пребывавшие в Сибири, относились к людям действия и, следуя  внутренним побуждениям, оставили свой след в творческом труде  окружающего общества. Описания, вышедшие из-под польского пера, отнюдь на представляют собой лишь сетования на горькую участь осужденных. Польское самосознание, как обоснованно заметил бывший ссыльный  Х.Верченьский (18), трагично лишь в малой степени и слишком безмятежно: не хочет либо не может  углубляться в пережитую скорбь. Воспоминания
Кеннана (19), к примеру, уже более подробны и сильны, но автор видел только то, что ему хотелось показать. Полную реальность  страданий и переживаний ссыльных дают только повествования  русских ссыльных. С этой точки зрения записки декабристов, «Мертвый дом» Достоевского, воспоминания Якубовича (Мельшина) (20) и других служат источниками первостепенной важности. На протяжении двух последних десятилетий XIX в. сибирская ссылка предоставила Польше двух выдающихся писателей: Шиманьского и,позже,Серошевского (21).   У первого в его «Сибирских очерках» проглядывает величие польского восприятия и лиризма, мощь безбрежной тоски по родному краю; у другого, обладающего талантом более эпическим и широким, сквозит сердечное восприятие природы Сибири, понимание и сочувствие не только по отношению к близким ему по духу товарищам по ссылке, но и по отношению и к их друзьям, и  к  вымирающим и забытым туземцам  Сибири - якутам.

Вплоть до начала XIX в. положение самых давних польских изгнанников  в Сибири представлялось неимоверно тяжелым, поскольку они были  полностью отданы на милость и немилость местных сатрапов, не имевших  над собой почти никакого контроля. Жестокость была характерной чертой образа правления  в московской колонии, слабо связанной с метрополией, чьи обычаи были ненамного мягче. Впрочем, преимущественной   целью ссылки являлась месть и возможность [осуществления] постоянных издевательств. Духовное и моральное превосходство ссыльных не раз вызывало со стороны хозяев, от которых зависела  их жизнь и смерть, желание еще большего глумления. Эпохой в жизни всей Сибири были сперва ревизия одного из  самых  выдающихся  государственных мужей при  Александре I  - Сперанского,   а  потом  -  его  правление. (22)  Под влиянием господствовавшего при дворе и в политике гуманитарного течения были проведены реформы в управлении ссыльными и тогда же издан Указ о ссыльных, обозначивший их правовое положение. Были установлены сроки ссылки, стало возможным сокращение этих сроков за хорошее поведение: обдумана система льгот и помощи для быстрейшего заселения диких просторов ссыльными. Произвол сатрапов оказался в определенной степени ограниченным проверками и большей ответственностью перед центральным правительством. Постепенно изменился к лучшему и состав правителей Сибири. Этот богатый, но слабо освоенный край постепенно переставал быть наказанием для назначаемых туда чиновников и становился временным местом службы для весьма деятельных и образованных администраторов, которые, управляя справедливо и человечно, взыскали благодарность отданных под их опеку ссыльных и  всего населения. Естественно, перемены происходили очень медленно, постепенно, и не могли сразу охватить все огромное пространство: положительные явления были единичными, часто временными. Со  сменой влиятельных лиц либо  вследствие управления издалека, с малой  возможностью контроля,  все возвращалось к традициям XVIII либо XVII вв. В Сибири, как и свойственно колонии, сильнее выражались те прискорбные и тяжелые для населения черты, которыми характеризовалась метрополия, управляемая бюрократической олигархией от имени императора.
В  первых столкновениях с  поселенческим  людом  Сибири  поляки  испытали  много  неприятностей  и  тягот. Население, подстрекаемое темными попами и злонамеренными лицами, относилось и к шведским, и к польским пленным как к язычникам, которых следовало избегать и которым можно было безнаказанно вредить.  Однако постепенно, при  более  близком  знакомстве  и  оценке  многих  неожиданных  достоинств   пленных  и  польских  ссыльных это  предубеждение уступало  место  симпатии,  признанию  и  уважению.  На  улучшение  отношения  местного населения к полякам в определенной степени влияли и декабристы. Они, пользуясь родственными связями с оставшимися в стране русскими семьями и благодаря собственным возвышенным и благородным характерам,  как русские, имели огромное влияние на все слои населения, не исключая чиновников. Некоторые декабристы, спустя определенное время, сами заняли выдающееся положение  в  сибирской  администрации и имели возможность еще большего влияния на население. Декабристы были в наилучших отношениях с польскими ссыльными, чтили их нравы, энтузиазм,  преданность  отчизне  и  любовь  к  свободе.
Быстро,  то  есть  уже  в  первой  половине  XIX  века, сибирское население выказывает  польским  пришельцам  столько  сочувствия  и  уважения,  так  к  ним  тянется,  что отношения дружбы, завязавшиеся между представителями двух  национальностей,  выдерживают  частые  испытания в самых тяжелых условиях. Российское правительство постепенно приходило к осознанию того, какое национальное богатство представляет собой дикий и суровый на вид сибирский край. Бюрократия, обычно немощная, предпринимает попытки развить экономическое положение и решает, вследствие недостатка даровитых работников, использовать силы и возможности огромного числа  ссыльных, обладавших  более высокой культурой, редкостным бескорыстием и выдающейся энергией. После восстания 1863 г., когда в отдельных центрах внезапно оказалось необычайно большое количество ссыльных, испытывавших нужду вследствие невозможности найти для всех заработок, правительственная администрация создала в Иркутске комиссию, которая  в 1866 г. разработала Положение с целью улучшения быта  ссыльных.
В нем обращалось внимание на способности личности и каждому определялись соответствующие занятия в подходящих округах. Полякам разрешалось сосредотачиваться в определенных районах и оказывать друг другу взаимную поддержку. Относительная свобода, которую с тех пор получили ссыльные, многим дала возможность заняться научным трудом. Некоторые занимались этим самостоятельно, иные начинали (в качестве помощников при научных экспедициях, организованных представителями других национальностей) с изучения природы и народов Сибири. Впервые описанные поляками, к сожалению, преимущественно только на русском языке, они составили значительную библиографию. Среди этих исследователей, ставших  в дальнейшим известными в стране учеными, встречаем такие имена как Б.Дыбовский, Тачановский, Серошевский, Э.Пекарский. Очень многие труды отнесены исключительно на счет чужеземных научных достижений, например работы В.Годлевского, М.Янковского, Чекановского, Черского, Ячевского, Карпиньских, Оноцевича, Пясецкого, Савицкого, Сосновского, Станиславского, Стефановского,  Витковского, Велички, Забеллы, Закшевского  и  др.  (23)
Цивилизаторская деятельность поляков в Сибири сказалась не только в научной области. Их положительное влияние на сибирское население прослеживается с древнейших времен. Они развивали неизвестные там прежде ремесла, обучали местное население этому роду труда. Правда, профессионально изготовленные технические изделия высшего качества славились только во времена пребывания соответствующих ремесленников-поляков, после их отъезда мастерские закрывались. Развитие фабричного производства было в основном заслугой поляков, им так же сибиряки обязаны улучшением уже действовавших фабрик и механизмов. Так, например, поляки основали в разных местах фабрики по производству свечей, мыла, занялись изготовлением сигар из монгольского табака, начали выделку курительных трубок из березы, построили кожевенные заводы, развили гончарное производство, изготавливая высокохудожественные изделия из глины, завели в крае доселе неведомые ветряные мельницы, намного улучшили производство масла из кедровых орехов, благодаря чему обеспечили сбыт этого продукта даже в России, научили сибиряков изготавливать польские и швейцарские сыры и т.д. В области сельского хозяйства поляки вводили методы более рациональные, чем те, которыми пользовались до их появления. Например, ссыльные из Польши внедрили плуги, которые, как и косы более хорошего качества (так называемые «литовки»), распространились повсюду.   Принялись семена пшеницы, доставленные ссыльным почтовым путем, и сегодня самая лучшая за Байкалом пшеница носит название «польская». В садоводстве, которое в Сибири носило зачаточный характер, произошли огромные изменения, лучше возделывались уже известные овощи, был введен целый ряд таких абсолютно новых растений. как мак, петрушка, сельдерей, лук-порей, цветная капуста, фасоль, дыни, арбузы. Множество разбросанных в разных округах хозяйств ссыльных были образцом для окрестного окружения и выполняли роль практических сельскохозяйственных  школ  для  местного  населения. Некоторые поляки очень умело разводили коней, которых сибиряки охотно покупали, убедившись, что они крепче, краше и  легче на ногу, чем европейские образцы. Пчеловодство в Сибири распространилось при большом соучастии поляков, хорошо изучивших это дело  по  работе  с  ульями и  пасеками  у  себя  на  родине.
Однако  наиболее  сильно обозначилось  влияние  поляков  в  области  обучения и воспитания, в подъеме духовной культуры Сибири. До последних десятилетий местная администрация вынуждена была признаваться, что государственные школы находились в очень плохом состоянии и их было очень мало. Поляки принесли умение читать в самые глухие и отдаленные селения. Недоверие населения, вполне понятное поначалу, поляки побеждали  упорством,  терпением  и  порой  бескорыстием своего труда. В купеческих семьях поляки были в особенности частыми домашними учителями,  одновременно  ведущими там бухгалтерию  и  коммерческую  переписку. Ссыльные охотнее всего брались за обучение иностранным языкам - французскому, английскому, немецкому, к которому также со временем все больше стремились и дети купцов и мещан. Хорошее домашнее образование  поднимало сибирское купечество на уровень выше московского и облегчало ему международные торговые отношения. Под влиянием своих духовных наставников наиболее состоятельные сибирские горожане становились  подлинными  меценатами  науки и искусства, распространяли  почитание  и  понимание  западной  культуры.
Поляки имели большое влияние на развитие эстетических склонностей и привычек. Под руководством музыкально одаренных ссыльных были организованы первые оркестры. Достаточно часто представители ссыльной интеллигенции занимались  домашним музыкальным  образованием,  основывали  музыкальные  школы.
В своей просветительской роли поляки не обходили стороной и простой  крестьянский  люд, казаков и даже дикие племена.  Уже в XVIII в. Бенёвский со своими товарищами создал небольшую школку для камчадалов, а в начале ХХ в. ссыльный поляк устроил  первые  школки  для  айнов  и  гиляков  на  Сахалине.
Сибирская администрация под бюрократическим нажимом центрального правительства временами чинила препятствия ссыльным в этой просветительской деятельности,  особенно во второй половине ХХ в., когда вышло полицейское положение, предписывавшее выбор занятий для неблагонадежных, находящихся под надзором полиции, а также для ссыльных. Однако трудно было искоренить традиции, уже вошедшие в сибирскую жизнь. Большинство чиновников должно было  руководствоваться доводами  здравого смысла и меньше считаться с бумажными требованиями столичных правителей, не знающих местной жизни. Очень часто сами представители власти вынуждены были обращаться к ссыльным с просьбой об обучении своих детей, не опасаясь якобы коварного влияния людей, которые пользовались признанием и наиболее соответствовали запросам молодых воспитанников. Бывали случаи, как например на Сахалине в последнем десятилетии XIX  в., когда губернатор официально назначал ссыльных поляков учителями народных школ. Стало быть не удивительно, что до последних десятилетий, когда Сибирь после прокладки железной дороги наводнила эмиграция из различных российских губерний, неграмотность среди сибирских казаков, крестьян и мещан была распространена значительно меньше,  чем  в  тех  же  социальных  слоях  коренной  России.
Ссыльные,  принадлежащие  к  типам  энтузиастов,  вкладывали  в  свое  преподавание  столько  воодушевления  и  любви,  что  их  воздействие  на учеников было очень  глубоко, поднимало их больше, чем могли бы это осуществить лучшие  государственные школы Отношения преподавателей с учениками, обожавшими своих  добрых наставников, продолжались долгие годы; они вырастали в учителей жизни, к которым их уже взрослые, обремененные семьями воспитанники обращались за советом. Если бы не было поляков, равно как и политических изгнанников-россиян, души сибирских детей, в раннем возрасте лишенных возвышенного руководства, остались бы нераскрытыми. С одной стороны, уголовники, заполонившие Сибирь и вносившие атмосферу преступности и беспокойства, произвол, грубость и  лихоимство пришлых чиновников, не ценящих край, а с другой - чужая, непонятная жизнь первобытных туземных племен могли наполнить детский духовный  мир  материализмом, холодом и неверием в человека.  Светлые образы ссыльных, вечно задумчивых и тоскующих по далекой отчизне,  непокорных, гордых  и одновременно всегда готовых к бескорыстным услугам, стоящих выше мелких и низменных местных интересов, духовно и морально импонировали сибирской молодежи и всему окружению. Польские ссыльные, помимо  школьных наук, по просьбе заинтересованных сибиряков повествовали им о своем родном крае, об истории своего народа, его борьбе за свободу, о великих достижениях западной культуры. Под значительным влиянием поляков выработался тот положительный тип истинного сибиряка, которым гордится российская колония (и даже метрополия), и который сильно отличается от усрeдненногo типа русского. Это человек с сильным чувством собственного достоинства, твердый, непреклонный  перед  властью, терпимый по отношению к вероисповеданию, национальности и расе, это гражданин с обширными общественными запросами и грамотный политически, обладающий  сильной  привязанностью к своему  обширному  и  суровому отчему краю. Общественная солидарность сибиряков формировалась в свете тысяч живых примеров солидарности, взаимопомощи, товарищеской дружбы, подаваемых колонией польских ссыльных,  наглядных  для  местного  населения  и  всегда  его  поражавших. При виде того, что люди более знатные и образованные не чуждались никаких ремесел, никакого тяжелого физического труда, уважение к труду должно было возрастать. И сибиряки ценят только людей труда, интеллектуальные и моральные достоинства, общественную пригодность  и не питают особого почтения  к  рангам, титулам  и  орденам.
Личная жизнь пришельцев с Запада также отличалась от обычаев и образа жизни, привнесенных в Сибирь приезжими чиновниками-россиянами. Вообще, кроме немногочисленных исключений, ссыльные вели жизнь образцовую, исповедовали возвышенные этические идеалы. Пример наиболее незаурядных сотоварищей вызывал желание устоять на своем собственном уровне, невзирая на более низкое по морали и  обычаям окружение. Поскольку изгнанники были преимущественно людьми неженатыми, а женщин, равных им по положению и той же национальности не хватало, они старались  сохранить целомудрие в большей степени, чем это было свойственно в местах ссылки. Этот невольный целибат, факты сдержанности в любви к женщинам иного вероисповедания, представительницам недружественного народа, любви зачастую вполне искренней, становились источником самоотверженности и жизненной стойкости, которые проявлялись в их всесторонней и полной энтузиазма деятельности. Ссыльные успешно боролись с употреблением алкоголя, картежничеством, распутством и вообще с бездумной тратой времени  и сил, что было всеобщим и печальным образом жизни российской интеллигенции в провинции (по крайней мере до последних, более политически свободных, лет). Взамен они развивали стремление к книге, которая в ссылке была нужнее хлеба при обмене мнениями, в построении планов лучшего порядка на  земле, в крае,  в данной волости. Выработанный под этим влиянием практический идеализм является характерным свойством сибирского населения. А численность книг, собранных в личных библиотеках, на душу населения в Сибири выше, чем  в других провинциях  России.
Общественная миссия польских ссыльных проявлялась не только по отношению к сибирским жителям, обладавшим всеми гражданскими правами. Политические изгнанники не отделялись от уголовных ни в тюрьмах, ни на поселении. Вынужденное  общение с массой разного рода преступников разной степени вины и моральной испорченности кроме унижений и обид для поляков, имело и другие, мало еще оцененные последствия для Сибири, которая приняла непрошеных гостей в свое лоно.
Снисходительность, с которой одни осознанно и по убеждению, а другие по необходимости, относились к своим вынужденным товарищам по горькой доле, доброжелательность, умственное и моральное превосходство обычно возбуждали у этих отбросов общества чувство благодарности, а часто и горячей привязанности  к политическим ссыльным. Особенно это относилось к    натурам,  не испорченным окончательно, к преступникам без дурных навыков, которые только однажды поддались своим страстям,  нарушив божеское и людское право. Сосланные невинно или наказанные слишком сурово льнули к политическим ссыльным, искали в них опору, хватались, как за спасательный круг за  польских патриотов с их сильными и благородными характерами, как бы рукой провидения посланных избавить от окончательной гибели и упадка души, еще способные возвыситься и возродиться. Этой  тихой,  скромной,  невидимой  глазу современника, а еще менее, – историкам края, польской    работе, преисполненной сочувствием к темному люду  и  прощением  порочной  его  части,  Сибирь  обязана  тысячами  исправившихся  граждан, уменьшением распространения преступных понятий и деяний, ослаблением отрицательного влияния  криминального  мира  на  уклад  местной  жизни.
Польские политические ссыльные, по крайней мере, многие из них, сталкивались еще с одной составной частью сибирского населения, с первичными жителями края - племенами охотничьими и рыболовецкими. Одни,  движимые  любознательностью,  другие  благожелательностью,  а  все  вместе, быть может, желанием забвения своих болей в экзотическом  окружении, сближались они с азиатскими туземцами, которые инстинктивно ощущали  в  поляках  людей  иного  типа,  иных  обычаев  и  этики. Умением помочь советом, а иногда защитить от обиды, врачебной и технической  помощью,  мелкими  услугами  и  сочувствием  поляки  приобретали  дружбу,  доверие и благодарность обездоленных и вымирающих первобытных рас  Сибири.  Этим  гуманным  отношением,  вытекающим  из  понимания сущности своей собственной культуры, которое не раз заставляло преодолевать  физическое отвращение к грязным и зловонным, обладающим первобытным складом ума детям природы, поляки одновременно смягчали враждебные отношения  туземных рас к пришельцам с запада от Урала. Они учили их индивидуализировать свое отношение к людям белой расы, в целом  неприятной для них. Так возник новый фактор, очень ценный для совместного проживания аборигенов и колонизаторов. Выигрывала вся страна, и в не меньшей мере происходило большое облегчение для власти, ею  управляющей.
Огромную пользу туземцам, как впрочем и всему сибирскому населению, принесли те поляки, которые обладали определенными навыками домашнего лечения, издавна известными в их отчем крае. Они распространяли гигиенические знания и прививали оспу, при общей нехватке врачей часто оказывали экстренную помощь и несли выздоровление больным. Естественно, в гораздо большей степени на этой ниве трудились студенты-медики и закончившие обучение врачи. Среди них с свое время славились такие врачи как Чекатовский, Яроцкий, Красицкий, Лясоцкий, Мацкевич, Пашковский, Пекарский, Самойло, Сыпневский, Свида, Тшасковский, Возняньский, Шокальский, Адамовский, Левицкий, Бопрэ, Ожешко, Дыбовский и другие. (24) Практика их была столь обширна, что больных привозили из самых отдаленных мест; а аптеки принимали рецепты, выписанные теми из них, кто был лишен прав, а следовательно,  формально не имел и права заниматься врачебной деятельностью.
Опека над более слабыми, обездоленными выражалась и в деятельности ссыльных в области права. Этому труду посвящали себя те,  у кого не было надежды на скорое возвращение, они не могли считать Сибирь почтовой станцией, которую они должны скоро покинуть на пути к родной земле и ожидающей их там деятельности. У таких ссыльных заинтересованность взаимоотношениями в Сибири было большим, сочувствие туземному либо белому населению - более глубоким, знание их нужд, прав и местных предписаний - более основательным. Как могли и умели помогали  они в отношениях между населением и властями, служили всяческими советами, писали прошения, заявления либо судебные иски, благодаря чему  имели обширную клиентуру, бесконечной лентой тянувшуюся к бескорыстным советчикам. Они были наделены полным доверием своих клиентов и почитаемы как опекуны, присланные самим провидением.
Наименьшее влияние поляки могли оказывать на правящие чиновничьи круги. Но как только наступало сближение (например,  при обучении детей  либо при длительном совместном проживании в каком-либо уединенном поселении, при встречах в домах сибирских купцов и мещан), то  высокий умственный и моральный уровень ссыльных озарял и эти сферы. В результате расположение и поведение российских чиновников нередко изменялось, они избавлялись от тех предубеждений в отношении ссыльных поляков, с которыми  первоначально  прибывали  в  Сибирь.
Кроме поляков, цивилизаторскую роль в северной Азии сыграли русские политические ссыльные, начиная с декабристов. Таким образом, наши и российские  заслуги  переплетаются  и  объединяются.
В Сибирь также высылались сотни представителей католического духовенства, будь то члены тайных патриотических обществ или ревностные священники, которые с апостольским мужеством препятствовали проискам власти и православной церкви навязать угрозами и обманом иное вероисповедание бывшим униатам, особенно в Белоруссии и на Полесье. Католических епископов, опасаясь больших конфликтов с Апостольской столицей, высылали только в Россию, но младшее духовенство часто ссылалось в Сибирь. Если им это было позволено, они исполняли свои обязанности с достоинством и подлинной священнической самоотвер-женностью. Но даже будучи лишенными прав, среди верующих товарищей-ссыльных они были признаны духовными руководителями и несли им невыразимое облегчение своей добродетелью и моральной деятельностью. Одним из наиболее известных сибирских католических священников был ксендз Серочиньский, базиликанец, приговоренный за попытку побега, организованного  с  товарищами,  к  6000  ударам  палкой.
Приговор этот был исполнен в Омске 7 марта 1837 г. в присутствии царского представителя генерала Голафеева, который непрестанно покрикивал:  «Бить еще сильнее!»  в то время, когда виновник читал псалом «Miserere mei Deus». И, несмотря на то, что после получения определенного числа ударов Серочиньский скончался, наказание ему было отмерено в точном соответствии с царским указом. Жители Омска долгое время чтили память замученного, зажигая каждую субботу лампаду над могилой «святого мученика поляка», как они его называли (25). Поскольку ксендзы чаще всего и умственно и моральным обликом были на голову выше православных попов, то и люд сибирский тянулся к ним и доверял им. Испугавшись этого влияния, правительственные власти постановили всех ксендзов общей численностью около 300 человек выслать из Енисейской и Иркутской губерний в Тунку, за несколько сот километров от Иркутска (26). Ксендз Мелехович. вернувшийся из Сибири в 1877 г., в   представлении перед Апостольской столицей о положении своих собратьев, оставшихся в Сибири, насчитывал их около 400. Алфавитный перечень епископов и священников, а также польских монахов, пребывающих в изгнании в Сибири и глубинах России, сведения о которых оказалось возможным  добыть, называет  имена  около  300  священников.
Влияние католической церкви удивительными, до сих пор не выявленными путями достигло Сибири еще в XVII в. Сеницкий, например, встретил «Жития святых» Скарги (27) в Якутском православном монастыре. Весьма распространена легенда, приписывающая польское происхождение из рода Кульчицких св. Иннокентию, первому иркутскому епископу (1721-1731 гг). За свою миссионерскую деятельность, благочестие и распространение христианской религии до самых отдаленных окраин Азии он был признан святым сначала людьми, а затем и православной церковью. Архимандрит Платковкий, его товарищ по путешествию в Китай, носит польскую фамилию, как и несколько сибирских митрополитов той эпохи, например Лещиньский  (ум. в 1721 г.), Стаховский (1721-1740 гг.), Яворский.  Это были воспитанники Киевской духовной Академии, которые, очевидно по призванию, ехали в те времена  на  Дальний  Восток  распространять  слово  Божие.
В ссылку шли почти исключительно мужчины, число  приговоренных к ней женщин было очень мало. Однако  в разные времена Сибирь познали целые сонмы полек: жен, дочерей, невест ссыльных, которые добровольно следовали за своими близкими, чтобы своим присутствием и помощью облегчить их несчастную участь. Таким образом запомнились своим пребыванием в Сибири Бартошевич, гр. Бниньская, Грушецкая, Еленьская, Гофмейстрова, Липоманова, Лясоцкая, Лаговская, Лозиньская (дочь Ю.Крашевского), П. Оскеркова,              З.Плоская, Ролькова, Смоленская, гр. Виельгорская, Вольская и другие, а также сосланные на каторгу Киркорова, Гудовская, барышни Гузовские и др. (28) Славные качества  польских женщин -  привязанность к семье, глубокий патриотизм, крепость духа - ясным огнем сияли во мраке жизни изгнанников. Они были ангелами-хранителями не только в своих семьях, но и духами, опекавшими сотни бездомных товарищей.  Русские женщины из высших слоев общества, сменившие удобства на добровольные скитания с мужьями и братьями, дождались  воспевания  их душевного величия и самоотверженности в российской литературе  поэтом Некрасовым. И если  в польской литературе нет аналогичного апофеоза, то это доказательство того, что в поступках женщин, идущих с родственниками в изгнание, видится только выполнение гражданских и семейных обязанностей, и что такие явления  в Польше не были чем-то исключительным, вызывающим удивление. Воспоминания Эвы Фэлиньской, Мигурской (29) и еще некоторых женщин делают неопровержимой эту  точку  зрения.
В том, что я сказал о польских женщинах в Сибири, был убежден и очень известный российский писатель и ученый-историк Михайлов, мученик за либеральные убеждения, осужденный на каторжные работы в шахтах и умерший  в  изгнании: (30)
«Я стараюсь преодолеть в себе чувство зависти, но мне трудно избавиться от него, когда я смотрю на ваших женщин. По этой же причине, когда преклоняюсь перед их тихим мученичеством, переносимым без слова жалобы на устах, когда вижу их искреннюю горячую любовь, окружающую вас- вас, лишенных всего, что вы имели когда-то, вас, брошенных в бездну бесправия - то искренне признаю, что должен вам завидовать  из-за ваших женщин. Мы, русские, не имеем сегодня таких невест, их и раньше было совсем немного (жены декабристов), и не думаем, что в ближайшем будущем что-то изменится, а также не предполагаем, чтобы другие народы были с этой точки зрения счастливее нас. Для создания таких женщин, как ваши, нужны были великие, вековые несчастья вашего народа и целый ряд самоотверженных людей,  способных полюбить идеи вольности, свободы и справедливости во сто крат сильнее и горячее, чем собственное благополучие, чем титулы, почести, могущество».***
Польские женщины были и продолжают оставаться более чуткими, чем мужчины, к делу сохранения от гибели национальных традиций,  достояния нации. Даже оставаясь на родине, они посредством писем влияли на своих близких, умоляя их не жениться на россиянках - и нередко бывали случаи, когда сами появлялись с такой миссией в колонии ссыльных, не убоявшись ожидавших их тяжелейших условий жизни.
Однако, невзирая на это, у мужчин имели место проявления слабости духа, что в итоге сегодня огорчает либо возмущает многих поляков, которые не оторваны от родины и не подвергаются никакому искушению вероятной утраты национального облика, своего или  потомства. Среди сибирского населения встречаются такие чисто польские фамилии, как Цыбульский, Залеский, Гомулицкий, Оссолиньский, Пальчевский, Грабяньский, Новицкий, Шанявский, Костылецкий, Хлыновкий, Барановский, Хильковский, Юдицкий, Яновский, Казановский, Зелиньский, Войчеховский, Зинкевич, Бжозовский, Домашевский, и даже Тарло, Хлодкевич, Тарновский, Костюшко или Поляк, Поляков, Пановский и т.п. Растворясь в сибирском населении, ослабляя свой  собственный национальный облик, потомки тех поляков, что опрометчиво уступили любви сибирячек, обогатили физически свою кровь породой исконных сибиряков.
В последнее время некоторые деятели страны обвиняют польских ссыльных, что благодаря своему мечтательному настрою те не образовали сплоченных польских землячеств, которые стали бы оплотом польского характера и  уберегли  нацию от урона. Сегодня трудно сказать, была ли в свое время возможность реализовать этот план. Известно, что еще в 1870-1880-х годах в плодородной местности в районе Семипалатинска существовали два поселения, жители которых говорили по-польски еще во втором и третьем поколениях. (31) Уже перед самой войной современные польские землячества в Сибири для  объединения всех национальных сил и сохранения их от гибели и дальнейшего слияния с сибирско - российским населением начали выпускать  периодическое польское издание. Это национальное представительство, несмотря на повторяющиеся издевательства цензуры, продолжается по сей день и обещает быть залогом сближения рассеянных по Сибири поляков с отчим краем.****
Польский элемент в Сибири ввиду вышеизложенных условий был бы значительно слабее, если бы складывался единственно из политических ссыльных. Российское государство с момента введения обязательной военной службы одновременно с изгнанниками, также целях в политических, направляло тысячи солдат-поляков в эти отдаленные края. Нет ничего удивительного в том, что определенная часть из них потом навсегда оседала на уже знакомом месте среди людей, с которыми подружились, тем более, если принять во внимание, что солдаты не могли иметь той взаимной идейной опеки, о которой говорилось выше.
Вследствие ограниченных возможностей в экономической жизни страны волна трудовой эмиграции, ищущей как простейшего физического труда, так и высшей технической или торговой деятельности, достигла и далекой Сибири. Во время и после окончания строительства железной дороги эта эмиграция значительно возросла. Продвигаясь все далее к востоку, она добралась до Маньчжурии.
Особую категорию поляков, наиболее часто гибнущих в чуждой среде, и, возможно, тем самым приносящим единственную пользу краю, представляли уголовные ссыльные разных категорий и званий. Наконец, определенный    процент поляков издавна отмечался и среди правящих кругов Сибири. Разумеется, как с польской, так и с общечеловеческой точек зрения, по своим качествам эти правительственные деятели бывали разными. Однако многие из них достойно вписали свое имя на страницы истории развития далекого края, куда отправлялись вынужденно, то ли отрабатывая стипендии, взятые во время учебы, то ли в надежде легче  заслужить там  более высокое положение и пенсии. Среди польских тружеников на правительственной службе с точки зрения заслуг перед Сибирью следует отметить хотя бы нескольких,  например генерала Станислава Лепарского (32), родом с Люблинщины, многолетнего коменданта Петровского завода, проявившего благородство и справедливость по отношению к  сосланным декабристам. Несмотря на суровый распорядок, которого он вынужден был придерживаться, генерал старался, насколько мог, облегчить положение политических ссыльных, чем снискал их уважение и благодарность, завещанные потомкам. Деспот-Зенович, губернатор Тобольска и градоначальник Кяхты, известный защитник ссыльных, помимо добросовестного и справедливого  исполнения служебных обязанностей заключил в 1861 г. исключительно выгодный для России трактат с Китаем. (33)  Юзеф Ковалевский, ученый-востоковед, после ознакомления с Монголией и Китаем подписывает другой трактат с этим государством в Кульдже (1861).(34) Подполковник Сосновский открывает новый торговый путь в Китай (35), Пекарский собирает памятники письменной и материальной культуры Сибири (1863) (36), Семен Броневский, как генерал-губернатор Восточной Сибири, способствует развитию сельского хозяйства, организуя оседлые киргизские сельскохозяйственные поселения. (37) Богданович уже в 1866 г. проектирует  строительство  железной  дороги  через  Сибирь. (38)
Аугустыновский планирует связать каналом реки Обь и Енисей, Адамовский в 1860 г. кладет начало паровой флотилии в Сибири.(39) Д-р Ю.Талько-Грынцевич, сегодня профессор антропологии в Ягеллонском университете, 16 лет работает врачом в Троицкосавске, заслужив благодарность русских, бурят и монголов. (40)  Агроном Мицуль с воодушевлением отдается внедрению сельского хозяйства на Сахалине и  там умирает, почитаемый всем каторжным населением.(41) Д-р Гриневицкий как первый администратор и врач едет в Анадырский край и, после нескольких лет труда в немыслимых для интеллигентного человека условиях, погибает на своем посту.(42) Генерал Кукель, как председатель Географического общества в  Иркутске,  заботится  о  распространении  знаний  в  крае. (43)
Среди множества офицеров-поляков, которые во время первой войны на сибирских просторах проявили свою воинскую доблесть, следует выделить генерала  Линевича, правда, сильно обрусевшего, который в последний  период  войны  был  главнокомандующим  российской  армией.
Когда  Сибирь начали наводнять все более многочисленные чиновничьи толпы, среди них выросло и число поляков. Врачи, железнодорожники, инженеры, лесничие, а особенно судьи, каждый на своем поле деятельности явил примеры своей добросовестности и трудолюбия, которые, к сожалению, им не дано было применить в родном краю. В каждом крупном сибирском городе сегодня есть  католический костел или часовенка (увы, количество священников меньше, чем нужно населению, разбросанному по мелким  поселкам). Возле каждого небольшого костела образовываются благотворительные общества, библиотеки, детские  приюты, а в последнее время и церковноприходские школы. Первое место занимает польско-литовское  благотворительное общество в Иркутске,  своего рода  столице Сибири, где находится самая многочисленная и одна из старейших колоний поляков и литовцев.
Наш любимый поэт-пророк и мыслитель Мицкевич в своих лекциях о славянской литературе говорил о двух различных ее тональностях: российской и польской. Одна берет свое начало на Востоке, от монголов, другая с Запада, от стран побережья Атлантики. Первая - дикая, грозная, резкая, хриплая распространяет вокруг себя ужас, превращая людей в послушные  машины. (Если бы Мицкевич жил сегодня, то должен был бы признать, что российское общество принесло много жертв для  избавления из-под ярма самовластия и горячо и искренне стремится к сближению с Западом Европы). Другая, исполненная потрясающего духовного подъема, воспевает человеческое достоинство, призывает к свободе и  братству. Уже Мицкевич признавал, что польский дух стал слабеть одновременно с упадком христианского престола и рыцарства в Западной Европе. Однако  временами  он  возрастал, как в дни Наполеона при формировании польских легионов.  Не является исключением и современность, когда  во время вооруженных восстаний и после их разгрома дух этот  продолжал существовать, сопровождая   недобитые остатки повстанцев в их пути сквозь московские земли к сибирским просторам. Там польских рыцарей неожиданно встретило сердечное внимание и  сочувствие.
Сегодня начинается жатва посевов, зерна которых составили поступки, порожденные горячими чувствами тех, кто шел тернистым путем и, погруженный в «великую тьму с бременем мысли и тоски на сердце», сеял эти зерна любви и правды  в сибирские глубины.  И если голоса благородных россиян, таких как Бакунин, Герцен, Долгоруков, Пантелеев, Керенский и другие, протестующие против творящейся по отношению к нам несправедливости, были единичными, то вся Сибирь, как ни одна другая провинция, ни один город, убедилась глубоко и  сильно в справедливости принципа, гласящего,  что «народ подлеет, когда становится  палачом  другого  народа».
Название Сибири, которым агрессивное правительство пугало всех, не желающих повиноваться  ему, стало повседневной, понятной каждому поляку угрозой. Сибирь вошла в польскую поэзию, заменив в ней античный Тартар  и  средневековый  ад.
Не могу занимать внимание читателей анализом характеров и типов наших скитальцев, их деятельности в крае после счастливого возвращения и того влияния, которое они, закаленные  в трудных и противоречивых жизненных условиях, обогащенные опытом, привносили в собственное общество. Обозначенная тема вынуждает меня  заниматься пребыванием наших «северян» в белых пустынях Азии в те времена, когда, наперекор правительственной системе устрашения над плененным народом,  шли сыновья его, неся достоинство и честь, унаследованные от пращуров.
Влекомые в кибитках «по снегу, к дичающим местам», гонимые в кандалах сквозь малонаселенные российские равнины, под непрестанным надзором суровых жандармов или диких казаков, они не утрачивали веры, распевая любимые песни повстанцев, например, «Судьба такая вышла нам, сегодня здесь, а завтра там», «Кандальные мазурки», либо с глубоким убеждением декламировали:  «Кнут в Сибири больно бьет!  Но народа  дух  отравлен - вот  всего  острее  боль!».
Однако там, на месте наказания, после нескольких  лет изгнания и жизни в качестве ссыльных без  применения  энергии, способностей, без образования и воспитания, среди окружающего прозябания и гниющего омертвения, при слабеющей надежде на скорое возращение, - молодые энтузиасты метались, как раненые львы в железной клетке, боролись с собой,  решались на отчаянные  усилия, чтобы справиться со своей жгучей тоской, подавить острую боль разлуки.  В то время сибирская земля покрывалась одинокими могилами самоубийц.  Болезненные и слабые телом под влиянием  упадка духа быстрее расставались с бренным миром. И часто перед кончиной просили Творца о прощении за произнесенные в горести святотатственные  слова:
            «Прости, о  Отче наш, отчаянье людское:
            Охвачен диким я кощунственным безумьем!
            Прости меня, Господь!
            Люблю я Польшу…»
Более практичные либо охваченные минутной жалостью к себе  с жаром повторяли слова Анхелли (44):  «Зачем терзался я и мучался для дел безумных? Зачем не жил спокойно?»
В подобные минуты душевного разлада иные искали каплю сладостного напитка утешения в реальной любви, в связях с сибирячками, стремящимися разделить судьбу с очаровательными пришельцами.
Счастливы были избранные, могущие нести тяжесть большую, чем другие, способные в собственной глубочайшей скорби приносить успокоение  истерзанным сердцам друзей. Они научились переносить свое духовное одиночество и в тоске своей, тщательно скрываемой, но все же заметной по выражению глаз, обрели силу  «людей высокого полета». Они умели ограничивать недосягаемые порывы и, не  снижая возвышенных требований, направить свои незаурядные силы на мелкую, скромную повседневную работу. Они укротили свою шляхетскую интеллектуальную гордыню и «непрестанным личным примером и словом» раздаривали  себя своей более слабой братии, страдающим сотоварищам, любящим Отчизну в ее неразрывной целостности. Постепенно отпускало сердце, сжатое болью, и в то же время оно стремилось к рядом живущим, невзирая на все их отличия и чуждость, хотя одни отталкивали своим  клеймом преступника, другие - привычкой к ярму и  угнетению. С христианской безропотностью принимали они сознание того, что  Провидение избрало их орудием своей воли, дабы служили они свидетелями в том, «что любовь правит племенем человеческим, что трофеями общества являются не батоги, но жертвы».*****
Проходили долгие морозные зимы и знойные, но короткие летние месяцы, шли годы, меняя цвет волос изгнанников с юношеского льняного на седину. И так поколение за поколением…
И заброшенные за Урал поляки наконец почувствовали, что Сибирь - это не Тартар или пекло, что это их далекая вторая Отчизна. Мицкевич с его глубоким гением дал определение этому явлению, которое и сейчас, во второй половине XIX в., доводится слышать из уст возвращающихся из изгнания  либо отправляющихся в него. Вот эти вещие слова скитальца: «Отчизна не есть место, где хорошо, это не состояние определенного благополучия, не кусок земли, очерченный границами, за которыми заканчиваются бытие и деятельность польского народа. Родина поляков живет и действует везде,  где  бьются  верные  сердца  ее  сыновей».
Божие  провидение  видится  в  нашей  связи  с  Сибирью.
Французы после победы над деспотизмом уничтожают видимый его признак - разрушают Бастилию, и с ненавистью вспоминают ее имя. Наш символ  страданий, изведанных от такого же мрачного насилия, - Сибирь, - будет вызывать естественную скорбь по стольким растраченным, измученным силам, но скорбь, смягчаемую сознанием и, может быть, благородной гордостью от того, что там, в древней Азии, колыбели народов, мы непрерывно приносили тихие и готовые на то жертвы для сближения и братания всего  человечества.
А когда засияет для нас  солнце свободы, мы будем при помощи наших друзей-сибиряков собирать и хранить следы наших вынужденных странствий в их родном краю. И когда клич к  возвращению, как вихрь, промчится по земле изгнанников и, радостные, они начнут покидать ее, отзовется в каком-то забытом селении  дрожащий голос умирающего узника – «Последнего»:
                              «Благословлю я длительное рабство
                   И ужас одинокой моей смерти,
                   В тот час, когда не будет уж разъята
                   Земля отцов моих!..
                   Благодарю, Господь,  что даровал мне
                   Закрыть кладбища моего народа
                   И стать последним умершим поляком
                   В пустыне царской…»         

(Лекция, прочитанная в Польском Доме в Лозанне,  в Польском центре в Женеве и в феврале 1917 г. в детском приюте им. Х. Сенкевича, основанном в Иркутске  Польско-литовским  обществом)

Примечания  автора  :
* В  этой  работе  имеются  в  виду  жители  тогдашней  Речи Посполитой,  поэтому  литвины  и  поляки  не  разделяются. - Прим. авт. (А)

** Автор  не  упоминает  о вероятно сохранившихся  местных  народных  преданиях. - Прим. авт. (B)

*** Dybowski  B., Dr.  O Syberji  i  Kamczatce.  Lwów,  1918 r.  91 str. (C)

****  В  настоящее  время  в  изменившихся  условиях  газета «Глос Сыбэрьи»     («Голос  Сибири» - Прим. перевод.)  снова  выходит  в  Новониколаевске, Томской  губернии.  - Прим. авт.

*****  Mickiewicz: Droga  do  Rosji.
                (Мицкевич: Путь  в  Россию. - Прим. перевод.) (D)

Перевод  с  польского  яз.   Л. И. Каберник.
 
 

КОММЕНТАРИИ
к  примечаниям  автора
 
A.  Автор очерка  подразумевает  историческое  различие  в рамках  общей  государственности  Речи  Посполитой  собственно  этнической  Польши  и  ее  населения  -  поляков,  и  обширного  региона  Великого  княжества  Литовского,  включающего  кроме самой  Литвы,  территории  современной  Беларуси  и  сопредельных  североукраинских и западнорусских областей с многонацио-нальным  населением,  объединяемых  общим  региональным  названием  -  литвинов.

B.  В этом  авторском   примечании  Б. Пилсудского раскрываются  его  профессиональные  навыки  этнографа-практика.

С.  К  сожалению,  в  этой  практически  единственной  конкретной  ссылке  допущена ошибка в хронологии издания книги Б.Дыбовского. В  действительности,  она  была опубликована  во Львове  не в 1918 году, но  в 1899.

D.  Данная  ссылка  приведена  автором  очерка  в подобном «усеченном» виде:  с  отсутствием  каких  либо  выходных  данных.

Комментатор  Б.С.Шостакович.

К О М М Е Н Т А Р И И
к  тексту  очерка  Б. Пилсудского  :

1. Черниховский  (в  русскоязычной  литературе именуется чаще в транскрипции Черниговский), Никифор.  Очевидно,  что  его  имя  и  все  с  ним  связанные сведения  заимствованы  Б. Пилсудским у С.В. Максимова. Об этом наглядно свидетельствует хотя бы буквальное повторение в очерке следующего тезиса из работы последнего: «Имя  Черниговского  встало  наряду  с  именами  Хабарова,  Атласова, Пояркова  и проч.»
(Максимов С.В. Сибирь  и  каторга. СПб., 1871. Ч. 3. С. 3).
 
2.  Албазин – русский  острог XVII в.,  построенный  на  левом  берегу Амура на  месте первоначального  поселения  даурского князя  Албазы,  разоренного  в 1650 г.  По  Нерчинскому  договору  1689  г.  был  сожжен,  а  местность,  где  он  находился,  была  уступлена  Китаю.

3. Подробнее об Адаме Каменьском-Длужике и о его «Дневнике» в отечественных  публикациях  см.:  Полевой  Б.П.  Забытый   источник  сведений  по этнографии  Сибири   XVII  века.  (О  сочинении  Адама  Каменского-Длужика)  //  Сов. этнография.  1965.  №  5.  С.  122 – 129;  он  же.  Еще  раз о Каменском-Длужике  //  Сов. этнография.  1974.  №  4.  С.  116 – 120;   Он  же.  Адам Каменский-Длужик в Восточной Сибири и источники его этнографических  сообщений... // Historia kontaktów polsko-rosyjskich w dziedzinie etnografii.  Wrocław  i  in., 1976. S. 139 – 149.

4. Август II Сильный – польский  король  в 1697–1706 гг. (избран после смерти короля  Яна  Собесского  и  принужден  к отречению  от  престола  после поражения  от шведского короля Карла XII) и в 1709–1733 гг. (восстановлен на  престоле  российским  имп. Петром I). Являлся  также курфюрстом саксонским  (под  именем  Фридриха  Августа  I  в 1694–1733 гг.
Лещиньский  Станислав – польский  король в 1704–1711 гг. (был избран под  нажимом Швеции и  возглавлял прошведски настроенную часть магнатства вплоть до разгрома короля Карла XII Россией) и в 1733–1734 гг. (восстановление  на  престоле  благодаря  французскому  дипломатическому  влиянию).

5. Материал о братьях Сеницких и об издании сочинения Л. Сеницкого мог  быть заимствован Б. Пилсудским из раздела VI в книге З. Либровича (см.:Z. Librowicz. Op. cit. S. 37 – 43).

6. Максимов Сергей Васильевич – бытописатель, этнограф, публицист, автор известной З-х частной работы «Сибирь и каторга» (см. выше соответствующие ссылки). В дореволюционную пору в русскоязычной читательской среде его книга являлась хрестоматийно признанной по этой  проблематике,  включая и историю ссылки поляков в Сибирь. Подробнее о последнем аспекте данной работы см., в частности: Сливовская В., Шостакович Б.С. Агатон Гиллер как исследователь  Восточной Сибири  и  первый  историк сибирской ссылки  поляков
// Сибирская  ссылка. Сб. научн. статей. Вып. 1 (13). Иркутск, 2000. С. 15–16, 32–33.  Как  уже  неоднократно  отмечалось нами  ранее (см. в данном номере «Известий института  наследия  Б. Пилсудского»  очерк составителя этих комментариев «Б. Пилсудский как исследователь истории поляков в Сибири»), к указанной книге С.В. Максимова обращался и Бронислав  Пилсудский.

7. Барская конфедерация  – вооруженный союз польской шляхты, направ-ленный против короля Станислава Августа Понятовского и царской России. Создана 29 февраля  1768 г. в городке Бар (Подолия). Часть данной коалиции выступала в защиту независимости страны, но была сильна и реакционно-консервативная группировка, выступавшая против реформирования государственной системы Польши, за сохранение  исключительных  привилегий   католической  церкви  и  шляхты.  Война  продолжалась до 1772 г. и  завершилась подавлением Барской конфедерации.  Это  привело  к  первому  разделу  Речи  Посполитой.

8. Бенёвский Мориц Август (Маурыцы-Аугуст) (1746 – 24.05.1786) – громко  известный  военный  и  политический  деятель-авантюрист. По национальности – венгр; длительное время его считали и поляком, и словаком. Ссыльный на Камчатку участник войне с Россией на стороне Барской конфедерации. Организатор бунта в Большерецке на Камчатке и побега оттуда с группой ссыльных и недовольных  местных  жителей на захваченном купеческом судне (12 мая 1771 г.). Совершил  морское  плавание  с  Дальнего  Востока  вдоль  побережья  Японии  и  Китая  в  Макао,  а  оттуда  -  в Европу  (во  Францию  прибыл  в  июле 1772 г.).  В 1773 г. руководил  французской  экспедицией  по взятию  Мадагаскара  и  провел  там  несколько  лет  как  французский  губернатор.  Был  произведен  в  генералы.   В  1778  г. участвовал  в  войне за  Баварское наследство на стороне Австрии, позднее получил титул австрийского графа. Создал беллетризованные мемуары о своих приключениях,  переводившиеся  на  многие  европейские языки. В 1786 г. вновь прибыл на Мадагаскар, начал там создание собственного  государства  и  погиб  в  сражении с  французскими  войсками.
Библиография  Бенёвского  достаточно  обширна. В  упоминаемой  работе  Максимова Бенёвскому отведено довольно много места (Максимов С.В. Указ. соч.  Ч. 3.  С. 19-36).
В отношении А. Тесби де Белькура  и К. Хоецкого можно предположить  использование  автором очерка дополнительных источников, не установленных комментатором.
 
9. Материалы о бригадире Юзефе Копце и ксендзе Фаустыне Чечерском содержатся  в  одном из разделов книги Либровича и могли быть заимствованы из нее автором очерка. Однако, несмотря на имеющиеся там подробные  библиографические  сведения об изданиях их работ, Б.Пилсудским допущена серьезная ошибка  в  выходных  данных  «Дневника»  Ю. Копця.  Подробнее  см. о Ю.Копце и его произведении: Шостакович Б.С. Иркутские страницы  «Дневника»  ссыльного костюшковца Юзефа Копця // Земля Иркутская  (Иркутск), 1994,  №  2, 3.

10.  Имеется  в  виду  Домбровский  Ян  Хенрык  - генерал, участник восстания 1794 г. под руководством Т.Костюшко, создатель в 1797 г. польских легионов,  действовавших под эгидой Наполеона Бонапарта в составе союзных с  Францией итальянских войск. Был инициатором и участником вооруженной борьбы за воссоздание независимой Польши в союзе с наполеоновской Францией против европейских держав, ликвидировавших польскую  государственность.

11. Лукасиньский Валерьян (1786–1868) – майор, основатель конспиративной  освободительной  организации  польского  офицерства  «Патриотическое  общество»  (1821), среди  прочего  договаривавшегося  с декабристами-южанами  о  совместном  выступлении.   Арестованный  в 1822 г. и  приговоренный  к  тюремному  заключению,  первоначально отбывал его на территории Королевства Польского. После начала Ноябрьского  польского восстания  в 1830 г. был вывезен русскими властями в Россию и помещен в  одиночную  камеру  Шлиссельбургской  крепости,  где  содержался  до  самой  смерти.

12. Паскевич Иван Федорович – генерал-фельдмаршал,  граф Эриванский (1828),  князь Варшавский (1831). Среди  многих  направлений  своей  военной  и государственной службы  командовал  русскими  войсками  в заключительной  фазе подавления польского Ноябрьского  восстания  в 1831 г.  Был  удостоен  царем титула светлейшего князя Варшавского, назначен наместником в Королевстве  Польском  и  проводил  там  политику  национального  угнетения  и  русификации.

13. Б. Пилсудским последовательно перечисляются группы и организации польского национально-освободительного движения на территории Российской  империи, участники которых в  значительном   числе  оказывались  подвергнуты  ссылке в Сибирь. В 1834 г. ими являлись «заливщики» – участники так называемой «экспедиции Юзефа Заливского» 1833 г. – неудавшейся попытки возобновления польского  восстания  на  землях Великого  княжества  Литовского. С 1839 г. ссылке подвергаются «конарщики» – участники отделений организации  «Содружества  польского  народа»,  основанных   выдающимся  польским революционером  Шимоном  Конарским  (1808-1839 - казнен русскими  властями в Вильно) в регионах бывшего восточного пограничья Речи Посполитой  (на  землях  Украины,  Литвы  и  Беларуси).
«Свентошижцами»  («святокрестовцами»)  принято  называть  в  специальной  научной литературе участников отделения той же организации, созданного и руководимого в Варшаве поэтом,  автором  ряда  известных  стихотворений,  политическим деятелем Густавом Эренбергом. Название  группы  закрепилось  в исторической  литературе по польскому названию улицы в Варшаве – Сьвентокшижска (Святого  Креста, по прилегающему  к  ней  одноименному  костелу), где в одном из домов располагалась квартира одного из  конспираторов,  служившая местом собраний участников организации, (а не сам  упомянутый  костел, как  это утверждает  Б. Пилсудский).
О сибирской  ссылке  участников  названных  конспиративных  организаций  см. подробнее: Шостакович Б.С. Ссыльные  участники экспедиции  Юзефа  Заливского  в  Восточной  Сибири  (по  материалам  Государственного  архива  Иркутской  области)  // Ссыльные  революционеры  в  Сибири … (далее сокращен. – СРС). Иркутск, 1980. Вып. 5. С. 20 – 51; он же. Материалы Государственного архива Иркутской области о пребывании в   восточносибирской   ссылке  «свентокшижцев»  - участников   варшавской  организации  «Содружество польского  народа» // СРС. 1983. Вып. 8. С. 61 – 69.

14. По поводу данной части приводимого Б. Пилсудским перечня следует уточнить, что выделяемая им группа К. Машковского фактически относилась к  организации  «конарщиков». Дополнительные  подробности  о  ряде  из  этих  групп сибирских ссыльных  см.: Шостакович Б.С. Материалы восточносибирских архивов о  ссыльных  участниках организации Петра Сцегенного и связанных с   ней  польских  конспиративных  групп  первой половины XIX  века  // СРС. 1982.  Вып. 7. С. 21 – 37;  он же. Ссыльные  поляки – участники  тайных  национально-освободительных  организаций  и  революционных  движений 1848 года - в  Восточной Сибири  (в  отражении  документов   Государственного  архива  Иркутской  области)  // СРС. 1987. Вып. 10. С. 28 – 50.

15. Весьма  характерно, что Б.Пилсудский почти полностью (исключая  отдельные его собственные дополнения) повторяет перечень польских мемуаристов-«сибиряков», приводимый в разделе XIII-ом книги З. Либровича (См.:  Z. Librowicz.  Op. cit.  S. 111 – 159, 376 – 377).  Однако,  если в указанном  разделе работы Либровича речь идет о польских ссыльных «с 1830 по 1848 г.», то  отнесение Б. Пилсудским  всех  упомянутых лиц  к  общей  группе  ссыльных  «по  делу 1831 г.»,  оказывается  совершенно  неправомерным.
В  связи  с отмеченным обстоятельством необходимо отметить такой  парадоксальный факт, что из всех перечисленных …лишь один (Адольф Янушкевич)  был сослан в Сибирь непосредственно  за участие в Ноябрьском польском  восстании.  Еще двое (Густав Зелиньский  и  Руфин Пётровский), хотя  и  являлись  участниками  этого  же  восстания,  однако  в  сибирское изгнание попали по иным,  более  поздним  судебным  решениям  (первый –  за оказание содействия представителям так называемой «экспедиции Заливского» (1833 г.), а второй – за  деятельность на российской территории в  роли эмиссара  эмигрантского  польского  Демократического  Общества).  Ряд  других из перечисленных авторов записок и одновременно сибирских  ссыльных  - это  ссылавшиеся  в  Сибирь  деятели  польского освободительного  движения первой половины XIX в., причастные к различным его организационным структурам и направлениям. В свою очередь, реальное  число  таковых,  безусловно,  значительно  превышает  данный  список  имен.
Некоторые  фамилии,  названные  Б.Писудским  в  указанной  группе,  нуждаются в дополнительных уточнениях. Так, несколько Карпиньских  ссылались  в  Сибирь  в  первой  половине  XIX в.,  но  мемуаристы  среди них отсутствуют;  то  же  самое  можно  сказать  и  о  Чапском  (возможно,  имеется  в  виду  «конарщик» Тэофиль Чапский ?); наконец, в указанный период комментатору не встретилось какой-либо примечательной фигуры мемуариста-ссыльного  в  Сибирь  по  фамилии Богданович.

16. Нýллё Франческо (1827 – 5.05.1863) – полковник,  боец  из  знаменитой  «Тысячи» Дж. Гарибальди. Командовал отрядом, в который входили  итальянцы, французы, швейцарцы,  пришедшие  на  помощь  польским  повстанцам  в 1863 г. Погиб  в  сражении  с  русскими  войсками  под  Кшикавкой,  недалеко  от  австрийской  границы. Группа из этого отряда, попавшая в ходе сражения в русский плен, была приговорена к ссылке в Сибирь,  которую  отбывала в Забайкалье,  на  Нерчинских  каторжных заводах.

17. Очевидно, что круг мемуаристов, ссылавшихся в Сибирь за эпоху Январского восстания 1863-1864 гг. неизмеримо шире перечня имен, приведенного Б. Пилсудским. Реально из перечисленных в тексте очерка к таковым могут быть отнесены: Бенедикт Дыбовский, Хенрик Верченьский (в контексте его фамилия приведена в искаженном виде, как Верциньский)  Альбин Кон, Немоёвский (повидимому, Б. Пилсудский имеет в виду автора беллетризованных очерков о Сибири и о польских ссыльных Людвика Немоёвского).
В следующем затем упоминании Б. Пилсудского об «известном  художнике  Андриолли,  воспоминания  которого  опубликованы в 1868 г.  на  французском  языке»,  возникла  серьезная  путаница.  Можно  предположить,  что в своей информации Пидсудский последовал  за З. Либровичем, именно  так  представившим  «художника  Андриолли»  и  вдобавок  к  тому,  на  той  же  самой  странице  упомянувшем  о  нем  как  об  иллюстраторе  книги  Л. Немоёвского (Obrazki Syberyi. Warszawa, 1875) [cм.: Librowicz Z. Op. cit. S. 190].  В действительности,  как  видно  из  более  подробных  данных,   приводимых  в той  же работе  З. Либровича,  он  ошибочно  пишет  о  двух  лицах как об одном. Одним из двух является художник итальянского происхождения и повстанец 1863 г. Эльвиро Михале Андриолли.  Действительно, он был иллюстратором книги Л. Немоёвского. Возможно, именно по этой причине Б.Пилсудский в своем перечне поставил оба этих имени рядом. Однако Э.М. Андриолли ссылался в Вятскую губернию и собственно в Сибири как таковой не был. Что касается изданных на французском  языке  в 1868 г. воспоминаний (в  отличие  от  Б.Пилсудского, З. Либрович  приводит  их  оригинальное  название  вместе  с  пояснением,  что  они  были  помещены  в  журнале «Revue  Moderne»), то  они  принадлежат  совершенно иному лицу, Эмилю Андреоли, французскому журналисту, добровольно  участвовавшему в  составе  отряда  гарибальдийцев, помогавшего польским повстанцам в 1863 г.  Именно  Э. Андреоли  за  отмеченные  действия  поплатился  ссылкой  на  Нерчинскую  каторгу.
Остальные из перечисленных: Феликс Кон (дословно в контексте очерка фамилия передана ошибочно: Нон), Маньковский (вероятно, подразумевается Мечислав) и Эдвард  Плоский  являются  ссыльными  в  Сибирь  в  1880-е гг.  членами  польской  партии  «Пролетариат».  В качестве  мемуариста  в этой  группе  выделяется  Ф. Кон, а  с именами двух других связаны мелкие мемуарные публикации. Фамилию Ковалевский оказывается  затруднительно  соотнести  с  каким-либо  конкретным  лицом.
 
18.  Верченьский Хенрик (1843 – 1923).  Активный участник Январского  польского  восстания  1863 г., мемуарист. Публиковал частями свои мемуары в журнале «Biblioteka Warszawska» (1912 г.) и иных периодических  изданиях. При   этом, в частности, внес свою лепту  в первый этап теоретического осмысления исторического феномена польской литературы, относящейся к Сибири (см.: Шостакович Б.С. Историография  политической  ссылки  поляков  в Сибирь  в  XIX - начале XX  века // СРС. 1985. Вып. 9. С. 7.). Вероятно, с какими-то из указанных его произведений непосредственно знакомился Б. Пилсудский. Однако в данном бессылочном воспроизведении высказывания Х. Верчень-ского,  затруднительно  судить  о  его  первоисточнике.
 
19. Кеннан Джордж (1845-1924) - американский автор книги «Сибирь и система  ссылки»  (первое издание «Siberia  and  the exile system» – London, 1891), приобретшей всемирную  известность. Строго говоря, книга Кеннана не  является  воспоминаниями  в  полном  смысле  этого  слова.

20.  Б.Пилсудский подразумевает  «Записки из «Мертвого дома» Ф.М. Достоевского (1861–1862),  в которых великий русский писатель отобразил собственное пребывание  в  заключении  в  Омской  каторжной  тюрьме  (1850 – 1854 гг.).
Якубович Петр Филиппович (1860–1911) – поэт,  революционер-народоволец. С 1887 г. отбывал  ссылку  на  каторгу на Каре и в Акатуе, а затем – поселение. Под псевдонимом Л. Мельшин опубликовал 2-х томную книгу очерков «В мире отверженных. Записки бывшего каторжника» (1895-1898), сделавшуюся исключительно  популярной в  России,  в  том  числе и  в  Сибири.

21.  Шиманьский  Адам (1852–1916) – польский  журналист  и  писатель,  по  образованию юрист. В 1879 г. за  конспиративную национально-патриотическую  деятельность  был приговорен к  бессрочному  поселению в Восточной Сибири. Отбывал наказание в Якутии. Занимался изучением местного региона.   Наибольшую известность приобрел уже после выезда в  Европейскую Россию благодаря  созданию цикла сибирских очерков  и  рассказов, опубликованных на  польском  языке  (Петербург;  1887–1890).
Серошевский  Вацлав  (1858–1945) – писатель, этнограф, общественный  деятель. Был сослан в Якутию за причастность к ранним польским социалистическим  кружкам.  В течение 12-летнего  пребывания  там  изучал  быт  и  культуру  якутов.  Ее итог -  монография «Якуты. Опыт этнографического исследования» (Т. I; CПб., 1898) - стала  классическим  трудом  в области этнографии якутского народа. В дальнейшем участвовал в ряде научных экспедиций по изучению населения русского Дальнего Востока и некоторых сопредельных  стран.  Однако более всего занимался литературным трудом. Создал многочисленные рассказы, повести, действие которых часто  было связано с сибирской темой. Б. Пилсудского с В. Серошевским связывало близкое дружеское знакомство. Подробнее по этому поводу см.: Шостакович Б.С. Бронислав Пилсудский - корреспондент Бенедикта Дыбовского  и Вацлава Серошевского // Известия Института наследия Бронислава Пилсудского. № 3. Южно-Сахалинск, 1999. С. 44–45; Неопубликованная переписка Бронислава Пилсудского с Бенедиктом Дыбовским  и  Вацлавом Серошевским  (1903 – 1912 гг.).  (Пер. с польского, комментарии и публикация Б.С. Шостаковича)  // Там  же.  С. 68–71, 80.

22. Сперанский  Михаил  Михайлович (1772 – 1839)  –  граф, русский  государственный  деятель. С 1819 по 1821 гг.  являлся  генерал-губернатором  Сибири. Был  инициатором  реформы  управления  Сибири,  укрепившей  местную  администрацию.  С 1831 г. в Петербурге  исполнял  обязанности  члена  Государственного  совета  и  Сибирского  комитета  и  управляющего  Комиссией  составления  законов.

23. Не ставя своей задачей комментирование каждого упомянутого имени, заметим лишь, что подобно другим перечням, приводимым Б. Пилсудским в публикуемом очерке, данный весьма неоднозначен по значимости  включенных в него персоналий. К примеру, в списке в одном ряду с Дыбовским и Серошевским упоминается Тачановский (вероятно, Владыслав Тачановский ?), который, как известно, являлся  консерватором  Варшавского Зоологического кабинета и, среди прочего, занимался научной обработкой орнитологических материалов, собираемых в Сибири и затем направляемых ему  Б. Дыбовским.  Однако  же  непосредственно  в Сибири он никогда не был и к исследованиям  поляков в этом регионе имел явно косвенное отношение. Ряд упомянутых Б. Пилсудским исследователей, по его определению, «известных в стране», но сведенный им лишь к фамилиям (в том числе и      достаточно  распространенным) и без указаний на соответствующие таковым  имена  или, хотя бы, инициалы,  к сожалению, не удается идентифицировать на  момент  публикации.

24. Этот «перечневый» пример Б. Пилсудского в основном включает фамилии ссыльных польских  врачей, практиковавших в Иркутске в середине 1860-х гг., согласно сведениям, приведенным Б. Дыбовским в его книге очерков «О Сибири и  Камчатке». См.: Dybowski  B., Dr.  O Syberji  i  Kamczatce. Lwów, 1899.  S. 93 – 94.
Однако некоторые фамилии внесены Пилсудским в данный список дополнительно, по собственному усмотрению, но не до конца логично. Так, среди врачей,  являвшихся ссыльными повстанцами эпохи 1863 г. фигурирует имя «конарщика»  Антония  Бопрэ,  сосланного  на  Нерчинскую  каторгу  еще  в  первой  половине XIX в. и впоследствии там же приобретшего известность, в  частности, и по своей медицинской  специальности. Названный здесь же Флоренты  Ожешко – первоначально ссыльный повстанец, затем получил  право на службу тюремным врачом в Томске и оказывал помощь  проходившим  через нее ссыльным. Как и в других такого рода фактических примерах  Б. Пилсудского, данный, не до конца позволяет читателю получить представление о  характере  и  масштабах  вклада польских  ссыльных  в  развитие  медицины  в  Сибири.

25. Серочиньский Ян Хенрик (1798 – 02/14.03.1837) – ксендз, участник Ноябрьского польского  восстания 1830–1831 гг., сибирский  ссыльный. Отбывая  принудительную  военную  службу  в Омске,  был  арестован  по  обвинению  в  подготовке  вооруженного  заговора  ссыльными  и  приговорен  к  наказанию 6.000 щпицрутенов, во время исполнения которого скончался в Омской крепости. История ксендза Серочиньского получила широкую  известность.  Она  изложена  в  работах  Максимова  и  Либровича,  которыми  пользовался  Б. Пилсудский.

26.  Тунка  –  село на территории современной  Республики Бурятия (около  270 км от Иркутска), где во второй половине 1860-х гг. были сосредоточены  сосланные  в  Сибирь  за  причастность к Январскому восстанию 1863-1864 гг. польские католические священнослужители и монахи. (Между прочим, на  рубеже 1880-1890-х гг. здесь находился в ссылке Юзеф, родной брат Бронислава).  Б. Пилсудский  допускает ошибку, впрямую связывая Тункинское  сосредоточение опальных ксендзов с трагической историей ксендза Яна Серочиньского,  произошедшей  в Западной Сибири без малого за тридцать  лет  до  высылок  участников  следующего  крупного  польского  восстания.

27.  Скарга  Петр (1536–1612)  –  теолог,  проповедник, польский  политический деятель, ксендз-иезуит.  Ректор  иезуитской  академии  в  Вильно  и надворный  проповедник  польского короля Зыгмута III (с 1588 г. и до конца жизни).  Блестящий  оратор.  Автор  сборников  проповедей  и  полемических  посланий, из  которых  наибольшую  популярность  приобрели «Жития святых» (Żywoty świętych),  еще  при  жизни  Скарги  выдержавшие  восемь  изданий. Именно  об  этом  произведении  идет  речь  в  очерке.

28. Данный перечень дословно воспроизведен Б. Пилсудским по очерку Б. Дыбовского,  посвященного  его  сотоварищу  по  сибирской  ссылке,  врачу  Юзефу  Лаговскому.  Дыбовский в  данном  фрагменте своего текста  перечисляет  тех, как  он  выражается, «наших дам»,  что  находились (нередко  с  детьми) в  середине 1860-х гг.  в  тогдашнем  селе Усолье, под  Иркутском,  где  на так называемом Иркутском  солеваренном  заводе отбывали  каторжные  работы  их  мужья, а  некоторые  из  перечисленных и  сами были  в  положении политссыльных-каторжанок.  (См.: Dybowski  B., Dr.  O  Syberji  i Kamczatce. Lwów,  1899.  S.  91.  См. также  некоторые подробности  по этому вопросу: Шостакович Б.С. Польская  «Усолиада» // Земля  Иркутская  (Иркутск), № 13. 2000. С. 29 – 33).
Безусловно,  тема  пребывания  польских  женщин  в  сибирской  ссылке  далеко  выходит  за  рамки  данного списка,  тем  более  не сопровожденного автором  очерка  надлежащими  пояснениями.  По  этой  проблеме  отсылаем  читателя к недавней и, насколько можно судить, пока единственной опубликованной на  русском  языке  работе:  Сливовская  В.  Сибирские  тени. О польских женщинах в межповстанческий период ссылки // Сибирская  ссылка… Вып. 1(13).  Иркутск,  2000. С. 84 – 113.

29. Автор очерка допускает очевидную ошибку. В действительности существуют воспоминания Эвы Фэлиньской,  но  «воспоминаний  Мигурской», на которые он указывает, никогда не было в природе. На самом деле, мемуары, посвященные драматичной судьбе четы Мигурских (и, в особенности, Альбине Мигурской, сделавшейся повсеместно известной в силу получившей широкую огласку истории неудавшегося побега этой семьи из ссылки) написал супруг Альбины, Винценты, уже после смерти своей жены. См. об этом, в частности: Шостакович Б.С. История  поляков в Сибири (XVII-XIX вв.), Иркутск, 1995. С. 40;
он  же.  О  дружественных  связях  декабристов  с политическими  ссыльными  поляками  в  Сибири //  СРС. Вып.  4.  Иркутск, 1979.  С. 31 – 38.

30.  Михайлов  Михаил  Ларионович  (1829 – 1865) – русский революционер, писатель,  публицист.  Сотрудник  журнала  «Современник»  и  участник  его  кружка, соратник  Н.Г. Чернышевского.  Активный  пропагандист революционно-демократической  идеологии.  Приговорен  к  каторжным  работам  в  Сибири  и  последующему  вечному  поселению  там  же.  Отбывал  ссылку  на  Кадаинском  руднике  (входил  в  систему  Нерчинских  горных  заводов),  где  общался  с  Чернышевским  и  ссыльными  польскими повстанцами.  Вскоре  умер  от  неизлечимой  болезни.

31.  Б. Пилсудский трактует понятие  Сибири  так,  как это было принято в  историческом прошлом,  включая  в  него  так  называемую  южную  Сибирь, или «Степной край», то есть, регионы Северного Казахстана и некоторых прилегающих  среднеазиатских  территорий.
 
32. Лепарский Станислав Романович (1754–1837) – генерал-лейтенант. Действительно  имел  польское  происхождение,  а  в  юности получил  хорошее  образование в Полоцкой иезуитской школе. С 1826 г. и до конца жизни – являлся комендантом Нерчинских рудников, куда были сосланы  приговоренные  к  каторжным  работам  декабристы. По признанию последних,  его отношения с поднадзорными «государственными преступниками» строились  на  сочетании  «человеколюбия»  со  служебным   долгом.

33. Деспот-Зенович Александр Иванович (1829–1897).  По образованию  юрист, выпускник Московского университета. Происходил из  древнего  польско-литовского  рода.  С 1854 г. - троицкосавский пограничный комиссар, с 1859 г. - кяхтинский  градоначальник. В 1862–1867 гг. А.И. Деспот-Зенович являлся тобольским губернатором. Он  был известен своими либеральными взглядами и  гуманным  обращением  с  политическими  ссыльными, среди которых через Тобольск проходила масса репрессированных «январских» польских повстанцев. О его многообразном содействии как влиятельного  администратора этим последним существуют многочисленные документальные и  мемуарные  свидетельства.
Утверждение Б. Пилсудского, будто бы Деспотом-Зенович заключил «исключительно выгодный  для  России трактат с Китаем», является очевидной ошибкой, ибо им непосредственно подобное соглашение не подписывалось. Однако  в  данном  утверждении  имеется  определенная  доля  истины. Дело в том, что Пекинский трактат 1860 г. предусматривал проведение вслед за его заключением обсуждения местными пограничными администрациями по обеим  сторонам русско-китайской границы конкретных вопросов, касающихся совершенствования двусторонней торговли. По роду  занимаемой  им  в тот период должности А.И. Деспот-Зенович действительно вел соответствующие обсуждения со своим маймаченским партнером (дзаргучеем), а подготовленный им в результате проект оказался использован в утвержденных в 1862 г.  правилах  сухопутной  торговли.

34. Ковалевский Юзеф Щепан (в русской версии Осип Михайлович) (1801–1878) – ученый-востоковед, исследователь  языков  и  культуры  монгольских  народов. Составитель крупнейшего русско-монгольского словаря. Член организации  так  называемых  «филоматов»,  друг  и единомышленник великого польского поэта А. Мицкевича. Впоследствии – профессор, ректор Казанского  университета
Относительно причастности ученого к подписанию трактата в Кульдже  Б. Пилсудским допущен целый комплекс очевидных ошибок. Во-первых, этот договор (о нормализации русско-китайской торговли на среднеазиатской границе) датируется 1851 г. Во-вторых, он подписывался не монголоведом   О.М. Ковалевским, а Е.П. Ковалевским, тогдашним директором Азиатского  департамента  МИД  России.

35.  Действительно,  в  литературе существуют  данные, говорящие о том,     что капитан Ю.А. Сосновский  (в другом случае он назван подполковником) являлся начальником «учено-торговой экспедиции в Китай» в 1874–1875 гг., которая  «прошла  через  Сибирь, Монголию, Восточный, Средний  и Северо-Восточный  Китай». (См.: Пясецкий П.Я.  Путешествие  по  Китаю. …В 2-х тт.     М., 1882; Обручев В.А. Восточная Монголия. М.-Л., 1947). Дальнейшие подробности, связанные с этим лицом, нуждаются  в  дополнительном  изучении.

36. Приведенные сведения нуждаются в уточнении. Возможно, Б. Пилсудский говорит о лингвисте и этнографе Эдварде Пекарском (1858–1934),  специалисте в области якутского языка и культуры. Однако же дата, названная им в связи с этим упоминанием, совершенно не соответствует хронологии деятельности  последнего.

37. Броневский Семен Богданович (1786–1858), генерал-лейтенант. С 1819 г. являлся начальником новой, Омской области. В 1835–1837 гг. – генерал-губернатором Восточной Сибири. В информации Б. Пилсудского содержатся очевидные противоречия: организовывать сельскохозяйственные поселения  среди  киргизов  (так прежде часто именовали казахов)  С.Б. Броневский  мог  лишь в омский период своей административной деятельности, но никак не являясь генерал-губернатором Восточной Сибири, в подчинение которого             не  входили  земли  с  казахским  населением.

38. Возможно,  Б. Пилсудский  имеет  в  виду  Кароля  Богдановича (1864–1947) – известного геолога.  В 1892–1895 гг. (но,  отнюдь, не  в 1866 г. !)  он руководил одной из геологических  партий, проводивших геологические изыскания вдоль  намечавшейся  трассы  сооружения  Сибирской  железной  дороги и  совершил    крупные  открытия  полезных  ископаемых.

39.  Сведения  об  этих  лицах  не  установлены.

40. Талько-Хрынцевич  Юльян  – (1850 – 1936) - антрополог  и  врач. Учился  в  Медико-хирургической  академии в  Петербурге и в Киевском  университете. После 14-летней врачебной практики на Украине выехал на службу в  Троицкосавск  (ныне гор. Кяхта в  Республике  Бурятия) в качестве окружного врача (1892 г.) и провел там 16 лет. Наряду с основными медицинскими обязанностями он активно вел научно-исследовательскую работу в области   антропологии,  археологии,  географии.  Основал  Троицкосавский  подотдел  Приамурского отдела  Русского  Географического  Общества,  его  музей  и  библиотеку. С 1908 г., после отъезда на родину, Талько-Грынцевич –профессор,  руководитель созданной им  кафедры  антропологии  Ягеллонского  университета  в  Кракове.  Поддерживал  тесные  контакты  с  Б.Дыбовским и другими «сибиряками», автор многочисленных публицистических очерков и  статей, а позднее мемуаров, среди прочего затрагивающих и сибирскую  тематику.

41. Мицуль Михаил Семёнович (1836 – 1883) – агроном, начальник Северо-Сахалинского округа и заведующий ссыльнокаторжной колонией Сахалина, статский советник. В 1873 г. опубликовал книгу "Очерк острова Сахалина в сельскохозяйственном отношении". Умер на Сахалине, похоронен в посту Александровском.

42. Хрыневецкий (Гриневецкий) Леон (1839–1891) – врач и естествоиспытатель.
Участник  экспедиции  Российского  географического  общества  на  Новую  Землю  в  1882-1883 гг. Первым  из  европейцев  пересек  этот  остров  с  запада  на  восток  в  1883 г.  Позднее служил  врачом  на Сахалине и на  Командорских островах. Летом 1889 г. был  назначен начальником  Анадырьского округа на Чукотке,  где  начал активную деятельность по  изучению  природы  и населения края. Во время сложной зимовки 1890 – 1891 гг.  тяжело  заболел  и  умер  по  дороге  к  устью  реки  Анадырь.

43.  Кукель  Болеслав  (Болеслав  Казимирович) (1827–1867 ?) – генерал-майор, С начала 1850-х гг. – начальник штаба войск Иркутского военного округа при генерал-губернаторах Восточной Сибири Н.Н. Муравьеве-Амурском и М.С. Корсакове. Поляк по происхождению. Принадлежал к диберально-оппозиционной  среде  в  сибирской  администрации

44.  Анхелли  -  герой  одноименной  поэмы  Юльюша  Словацкого  - великого  польского  поэта-романтика.

Подготовка текста, публикация и комментарии Б.С. Шостаковича.