Т.П.Роон

ДЖЕЗУПОВСКАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ НА АМУРЕ И  САХАЛИНЕ (1898 –1899 гг.)

В Американском музее естественной истории в Нью-Йорке на рубеже 19 - 20 веков была организована большая антропологическая экспедиция по изучению народов и культур северной части Тихого океана, вошедшая в историю науки как Северо-Тихоокеанская Джезуповская экспедиция.
    Первый участник Джезуповской экспедиции молодой начинающий ученый Бертольд Лауфер из Германии, а также Герард Фовке совершили научные исследования на юге российского Дальнего Востока. Лауфер собрал информацию и коллекции предметов, которые использовали в повседневной жизни уильта (ороки), айны, нивхи (гиляки), нанайцы (гольды), негидальцы (тунгусы) и другие коренные народы этого региона в конце 19 века. Он опубликовал несколько статей о результатах путешествия в США и Германии.
Почему народы Амуро-Сахалинского региона привлекли внимание организаторов американской экспедиции? Почему американская  антропология обратилась к изучению этнических проблем региона? Этот вопрос возник во время работы автора статьи с дальневосточными коллекциями в крупнейшем музее США в 1999 году [1]. Вниманию читателей предлагаю краткий обзор и интерпретацию событий, связанных с организацией и реализацией дальневосточной экспедиции, их реальное значение для развития науки. В работе публикуются новые источники: музейные коллекции, фотографии, корреспонденция, хранящиеся в отделе антропологии Американского музея естественной истории.


1.  Истоки Северо-Тихоокеанской экспедиции

    Историография экспедиции насчитывает много научных изданий, как самих участников, так и современных исследователей. Экспедиция  оставила заметный след в истории антропологии и в истории AMЕИ. Именно поэтому она  вызывает живой интерес наших современников.
    Для успешной реализации дорогостоящего проекта имелись объективные и субъективные факторы. К первым  можно отнести успехи экономического развития страны. Во второй половине 19 века большинство европейских стран, а также США и России, переживали явный подъем в расширении территориальных приобретений, колониальных владений. Параллельно с этим происходило накопление информации о народах. В тот период создавались географические общества для изучения разных народов. В американских университетах и при муниципалитетах разных городов создавались музеи, например, Коммерческий музей в Филадельфии, Филд музей естественной истории в Чикаго и других городах. Меценаты финансировали дорогостоящие выставки, оплачивали экспедиции, закупки и транспортировки коллекций. Крупнейший музей Нью-Йорка – Американский музей естественной истории не отставал от этого движения. Его расположение в центре города, огромные выставочные площади, активность сотрудников, финансовые ресурсы позволили осуществить большие научные проекты. Одним из таких проектов явилась Северо-Тихоокеанская экспедиция отдела антропологии этого музея.
    К субъективным факторам можно отнести создание рабочей команды, определение целей, задач и финансовое обеспечение проекта. По замыслу организаторов экспедиция была комплексной и включала археологические, этнографические, лингвистические и фольклорные исследования народов, рассеянных по обоим берегам северной части Тихого океана на громадной территории двух континентов Северной Азии и Северной Америки.  Основная идея - поиск научных подтверждений теории заселения человеком  Северной Америки из Северной Азии, Чукотки и Камчатки. Результаты экспедиции должны были либо подтвердить, либо опровергнуть теорию об «азиатском заселении» Нового Света. Морис Джезуп президент совета музея поддержал идею проекта и явился фактическим финансистом.
Благодаря многолетней работе ученых был обследован в Северной Азии регион от Чукотки до Китая. Участники экспедиции собрали обширную информацию о культурах, социальной организации большого количества народов северной части Тихого океана, подготовили монографии и статьи в научных журналах, пополнили музейное собрание тысячами предметов традиционной культуры коренных народов Северной Америки и Северной Азии. Коллекции AMNH пополнились редкими фотографиями, фольклорными записями, антропометрическими данными, характерными и уникальными предметами по культурам чукчей, коряков, ительменов, якутов, юкагиров, алеутов и многих других народов. Ныне музей хранит самые обширные в Америке коллекции предметов, характеризующих исчезнувшие традиционные культуры коренных народов этого огромного региона, в том числе и Дальнего Востока.
    В настоящее время нельзя ответить на вопрос кому именно из американских ученых Боасу или Патному принадлежала идея организации такой огомной экспедиции, состоящей из нескольких отдельных экспедиций в разные регионы света [2].  Переписка свидетельствует о том, что Франс Боас разработал и изложил концепцию экспедиции руководителю отдела антропологии Фредерик В. Патном и затем директору музея Моррису Джезупу (Боас к Патному, 2 марта, 1897, acc.1900-12, AMЕИ). Именно Боас занялся непосредственной организацией: определил регионы и народы для глубокого и всестороннего изучения, собрал команду исследователей.
    В отличие от полевых исследований других ученых, проведенных в  Северной Америке в рамках данного проекта, полевая работа двух исследователей Лауфера и Фовке в Амуро-Сахалинском регионе не удостаивалась прежде пристального внимания российских и иностранных ученых [3]. В отдельных публикациях кратко представлены обзоры научных статей  этих исследователей.  Документы экспедиции, хранящиеся  в отделе антропологии музея, а также материалы личного архива Бертольда Лауфера в Филд музее Чикаго помогают ответить на многие вопросы, связанные с этим  путешествием.
    Фигура видного американского антрополога Ф.Боаса как организатора научной экспедиции заслуживает отдельного рассмотрения. Для понимания, почему же этот проект состоялся важно узнать мотивацию ученого, его научные интересы, события, встречи и факты биографии. Поэтому остановлюсь на некоторых важных вехах биографии Боаса.
    Франс Боас впервые посетил Северную Америку в 1883 году и занялся изучением инуитов – народа, живущего в суровых условиях Арктики.  Спустя четыре года он провел полевые исследования среди индейских народов на западном побережье Северной Америки. Затем несколько лет молодой Боас поработал в одном из крупнейших музеев мира музей народоведения (Museum fur Volkerkunde) в Берлине. Музейная работа дала обширную практику и опыт исследования предметов быта и духовной культуры разных народов мира. Музейный ученый через предметы приходит к пониманию процессов генезиса культуры и этнических контактов. Этот опыт и профессиональные контакты пригодились ему в дальнейшей работе.
    Два года Боас проработал вместе с известным американским антропологом Фредерик Патном в музее Чикаго (1893-1894). (Vakhtin, 2001, 72) В те годы Патном возглавлял отдел этнологии и археологии музея. Ф.Боас будучи ассистентом Патнома помогал ему в организации грандиозной по тем временам Всемирная Коламбия выставка, на которой были представлены коллекции по культурам народов из Южной и Северной Америки, Океании, Африки и других континентов. Коллекции иллюстрировали посетителям различные ступени развития культуры человечества и исторические периоды (Dorsey, 1900, 247). Важно отметить, что для выставки была закуплена и одна коллекция из России – Погосская коллекция, характеризующая быт и культуру народов Дальнего Востока и Северо-Восточной Азии (Dorsey, 1900, 251). Это была первая в США коллекция этнографических предметов из Сибири, в которой были представлены предметы коренных народов с берегов Амура и Сахалина. После окончания работы Всемирной выставки на базе богатых коллекций был создан и открыт 14 сентября 1893 года  новый Филд музей естественной истории (Field Museum of Natural History), в котором Боас получил пост куратора антропологии после ухода Патнома на другую работу (Dorsey, 1900, 247-250).
    Несомненно, чикагский период был интересным и насыщенным в биографии Боаса: знакомство с новыми коллегами, работа с неизвестными ранее коллекциями, организационная и выставочная работа. Боас был молод, 35 лет от роду, очень энергичен. Он постоянно находился в творческом поиске. Именно в этот период сложилось сотрудничество между молодым исследователем и опытным ученым Патномом, который, возможно,  оказал влияние на научные взгляды Боаса. Музейная работа требовала кропотливости и тщательности, поскольку очень часто предметы поступали без информации и важно было их систематизировать. Не составила исключение и Погосская коллекция, предметы которой не были систематизированы по культурам народов. Отсутствовали их названия, место и время сбора, имя владельца и собирателя, время использования вещей (VanStone, 1985,) [4].  В этот период Боас много работал в музее: обрабатывал бесчисленные  безымянные коллекции, организовывал и руководил работой по атрибуции неизвестных предметов.
    B 1894 году Боас ушел из Чикагского музея и почти полтора года не имел постоянной работы. Летом 1895 года он совершил поездку в Европу. В начале 1896 года его приняли куратором в отдел антропологии Американского музея естественной истории в Нью-Йорке, где заведующим отделом антропологии был его бывший коллега. На самом деле Фредерик Патном пригласил молодого ученого на работу в AMNH, так как у него были реальные причины видеть в отделе именно Боаса, зарекомендовавшего себя как хорошего организатора, талантливого и энергичного исследователя по работе в музее Чикаго.  Он  намеревался организовать «великий антропологический институт» в музее и работать с настоящими специалистами, к которым несомненно относился Боас (Vakhtin, 2001, 72-73). Возможно, что в прошлом еще в Чикаго Патном и Боас рассуждали о перспективах развития американской культурной антропологии и возможных исследованиях в этом направлении. Хотя подтверждающих этот тезис документов пока не выявлено в архивах.
    Обстоятельства сложились удачно для обоих коллег. Боас поступил на работу в отдел антропологии музея и буквально через короткое время родился проект новой грандиозной экспедиции. Позиция президента музея М.Джезупа в этом деле имела ключевое значение. Работа отдела антропологии была приоритетна для финансирования по решению президента и совета попечителей музея. Как писал сам Боас в письме к Патному в 1897 году “Мистер Джезуп видит предложенную экспедицию в таком свете, что это будет величайшее явление когда-либо предпринятое каким – либо музеем здесь или за границей, и что это придаст учреждению непревзойденный статус в научных кругах” (Cole, 2001, 66). Боасу и Патному удалось убедить директора музея Джезупа финансировать новый грандиозный проект по исследованию народов северной части Тихого океана в России и США.
    Северо-восток континента Азии несомненно входил в контактную зону взаимодействия культур, обменных отношений и родственных связей столетиями живших здесь народов. Вопрос же о появлении в проекте Амуро-Сахалинского региона оставался не вполне понятным. В публикациях последних лет авторы пытались найти ответ на этот же вопрос и акцентировали внимание на косвенных свидетельствах в биографии Боаса, используя документы архива ученого и его окружения.   
    Так, в публикации Cole  упомянуты важные детали, проливающие свет на вопрос о возможности исследований населения Амура. “В 1895 в Берлине у коллег Боас интересовался о будущем полевой работы и о том, что исследовано, затем через Штейнигера о сообщении с регионом Амура” (Cole, 2001, 32). Было упомянуто о влиянии на Боаса статьи немецкого ученого Грубе о нанайском шаманизме на Нижнем Амуре, опубликованной в журнале «Глобус». Российский ученый Николай Вахтин предположил, что во время путешествия Боаса в Европу в 1895 году под впечатлением успехов европейской науки ему пришла мысль об организации большой экспедиции в Северную Пасифику для сравнения культуры местных народов Америки и Сибири. Боас сошел на американский берег после длительного морского путешествия уже с идеей об исследованиях Сибири (Vakhtin, 2001, 72).
           Из предшествующего музейного опыта Боаса можно предположить, что идея изучения народов, населяющих северо-восток Азии и Амуро-Сахалинский регион, начала зарождаться много раньше. На это указывает работа Боаса с первой в Америке сибирской этнографической коллекцией в музее Чикаго, задолго до поездки в Европу 1895 года. Он сам принял на Всемирную Выставку в Чикаго (1893 г.) Погосскую коллекцию из России, в которой были предметы культуры нивхов, нанайцев, айнов, эвенков, чукчей (VanStone, 1985, v).
 Научный мир Европы в то время был не вполне знаком с культурой загадочных народов Сибири. На первый взгляд в монгольских, нивхских, нанайских и айнских предметах наблюдались общие черты и параллели, которые отчасти напоминали мотивы в культурах некоторых групп североамериканских индейцев. Например, в культурах приморской адаптации cеверной части Тихого океана можно обнаружить общность некоторых элементов - использование рыбьей кожи для шитья одежды и обуви у тлинкитов, ительменов, нивхов, айнов и других народов, мотивы орнаментов декорирования предметов и другие. Возможно, что Боас с большим опытом музейной работы с коллекциями и опытом полевых исследований обратил внимание на эти параллели и на Погосскую коллекцию в целом. Между знакомством Боаса с Погосской коллекцией в Чикаго и первым упоминанием об идее Северо-Тихоокеанской экспедиции в музее Нью Йорка прошло  всего 1,5 года. Этот срок значительно сокращается, если учесть, что Боас интересовался транспортом на Амур и вообще сибирскими исследования Тихоокеанского ареала у европейских ученых уже во время своего европейского путешествия 1895 года. Возможно,  черты конвергентности в культурах народов Дальнего Востока и народов североамериканского материка натолкнули Боаса на мысль исследовать эти ареалы.
    Изучение документов самой экспедиции и деятельности отдела до экспедиции позволили понять тенденции планирования основных концептуальных частей большого проекта. Во-первых, Амуро-Сахалинский регион в конце 19 века был слабо изучен с точки зрения антропологии. Научной литературы по исследованиям культур и языков местных народов было очень мало. В те годы только начиналось систематическое изучение коренных народов Амура, Сахалина, Курил, Хоккайдо, находящихся в зоне этнических и культурных контактов с Китаем и Японией (Шренк, 1888, Штернберг, 1893). Во-вторых, загадочная культура айнов, населявших Южный Сахалин, Курилы и Хоккайдо, стала одной из важных проблем в антропологии и российской этнографии рубежа веков. Южные черты айнской культуры среди северных культур нивхов, ительменов и других народов породили множество гипотез, пытавшихся  раскрыть феномен «айнской проблемы». В третьих, в большинстве американских музеях отсутствовали коллекции из данного региона, против обширных и подробных коллекций культур американских индейцев. Поэтому музейные сотрудники стремились восполнить эти пробелы.
    Подтверждение того, что Патном интересовался этим регионом еще до Джезуповской экспедиции, отчасти находим в переписке между ним и исследователем Артур К. Джеймс, ставшего в последствии сотрудником музея.  В письме от 20 марта 1896 года Патном давал подробные инструкции Джеймсу по сбору коллекций особенно среди айнов во время его путешествия по островам Тихого океана (Патном к Джеймсу, 20 марта 1896, acc.№1898-17; James to Putnam, 2 августа 1896, acc.№1898-17, AMЕИ). Коллекция этнографических предметов, собранная Джеймсом среди айнов Хоккайдо, стала первой полной коллекцией в АМЕИ (Кaт.№ 70/1-70/80, АМЕИ).
    Интересна мысль, высказанная  Cole в своей публикации о том, что Боас в музее начал осуществление еще двух проектов – одного по изучению культуры народов Китая – «Восточно - Азиатский проект», и другого по коренным народам Севера Америки – «Исчезающие племена». (Cole, 2001, 66). Действительно, Север-Тихоокеанскую экспедицию важно рассматривать в контексте этих проектов Боаса. С одной стороны, все проекты Боаса имеют внутреннюю логику и  связаны между собой идеей непрерывного изучения культур соседних народов от одного к другому, невзирая на большие расстояния. Один проект является логическим продолжением второго. С другой стороны, проекты выглядят как отдельные составные общего исследовательского плана с целью собрать как можно больше научной информации, пополнить музейное собрание новыми предметами и коллекциями неизвестных прежде культур народов, исследовать эти культуры, издать новые публикации, открыть новые имена и вовлечь новых талантливых ученых в науку.
    Таким образом, истоки Северо-Тихоокеанской экспедиции были обусловлены всем ходом событий и стечением многих факторов. Идея комплексного изучения народов двух континентов формировалась у исследователей постепенно под влиянием многих факторов, как обьективных, так и субьективных. Она окончательно обрела концепцию и реально воплотилась именно в музее – учреждении, изучающем и хранящем предметы культурного наследия народов мира.

2. Подготовка экспедиции на Амур и Сахалин.

    После первого сезона Джезуповской экспедиции в Британской Колумбии следующим этапом полевых исследований были Амур и Сахалин в 1898-1899 гг. В этой экспедиции участвовали два немецких исследователя – Герард Фовке и Бертольд Лауфер.
    Боас долго искал этих двух исполнителей этой части проекта. По его мнению, участники должны были иметь высокую научную квалификацию, желание и возможность работы в полевых условиях, знать регион исследований. “Человек, который должен производить исследования на берегах Рохотского моря  должен обладать знаниями монгольских языков и литературы.”(Боас к Ратному, 2 марта 1897, acc.1900-12, AMЕИ).  Благодаря своим связям в Европе он нашел  двух исследователей (Лауфер к Боасу, 5 апреля 1896, AMЕИ; Боас к Лауферу, 5 мая 1896, AMЕИ).
    Б.Лауфер (1874-1934) стал первым членом сибирской команды (Kendall, 1988, 104).  Дело в том, что еще в 1895 году немецкий профессор Грубе рекомендовал Боасу способного студента Лауфера (Cole, 2001, 36). В апреле 1896 года Лауфер закончил Лейпцигский университет и в начале месяца написал первое письмо Боасу в США (Лауфер к Боасу, 5 апреля 1896, acc.1900-12, AMЕИ). Между ними завязалась переписка на немецком языке, которая поддерживалась почти два года (Переписка Лауфера, acc.1900-12, AMЕИ). В итоге Лауфер принял предложение участвовать в экспедиции на российский Дальний Восток.
    Действительно, Лауфер был хорошим кандидатом для путешествия на Дальний Восток. В Берлинском университете он изучал восточные языки, религию и культуру Китая. Докторскую степень он получил в университете Лейпцига. Он был молод, всего 24 года, полон энтузиазма и желания ехать в экспедицию на Дальний Восток. Он по многим качествам подходил для этой миссии, но один минус - претендент не обладал навыками полевой работы и не знал местный этнографический материал.   
    Г.Фовке (1855 - 1933), немецкий ученый изучал археологию Северной Америки  и работал вместе с В. Холмсом и Бюро Американской этнологии  в Вашингтоне (Cole, 2001, 36). Он участвовал в археологических раскопках на юге Аляски и Британской Колумбии, исследовал несколько древних культур с обилием  раковинных куч. Он интересовался распространением подобных культур в бассейне Тихого океана. В одном из писем Боасу он писал: «Вы помните, что Далл в своем исследовании на Алеутских островах обнаружил три разных слоя: нижний слой относился к людям, употреблявшим в пищу моллюсков и рыбу и на верху слои из млекопитающих. Будет интересно узнать, если есть подобные вещи далеко на юг.» (Фовке к Боасу, 17 апреля 1898, Виктория B.C., 1900-17, AMЕИ). Он хотел начать изучение более южных регионов, так как  было важно обнаружить аналогичные культуры и находки на побережье Охотского моря.
    Боас выбрал этих двух исследователей для работ в Амуро-Сахалинском регионе. Он подробно инструктировал и распределил круг обязанностей между ними. Он писал Фовке: «Вашей обязанностью будет, во-первых, пытаться произвести исследование таких археологических проблем какие могут быть  обозначены доктором Лауфером и, во-вторых, получить в сотрудничестве с д-ром Лауфером полную коллекцию, иллюстрирующую физическую антропологию местных племен.» (Боас к Фовке, март 1898, асс. 1900-17, АМЕИ).  Так, Фовке должен был посвятить большую часть времени археологическим изысканиям, а также антропологическим исследованиям на Амуре и Сахалине. Задача Лауфера - проведение этнографического и лингвистического изучения коренных народов региона, а также сбор коллекций для музея.
    Все было улажено в музее, определены финансовые затраты, маршрут и задачи экспедиции. Однако при оформлении документов для вьезда на Дальний Восток России у Лауфера возникли проблемы с русской визой (Vakhtin, 2001, 77). Дело в том, что он происходил из семьи немецких евреев. В Российской империи той эпохи были правила, ограничивающие права евреев в передвижениях и в жительстве в некоторых районах и городах страны. Сибирь относилась к таким регионам. Боас обратился за помощью к российским коллегам. После помощи академика РАН Василия Радлова и вмешательства Великого князя Константина все разрешилось удачно для Лауфера (Cole, 2001, 36). Однако он выехал из Нью Йорка в начале апреля 1898 года и еще не знал как разрешится вопрос. Лишь в Виктории В.С. его застало известие о разрешении российских властей на въезд в Россию. (Боас к Фовке, 27апреля 1898, 1900-17, АМЕИ)
    Маршрут участников экспедиции начинался в Виктории (Британской Колумбии), откуда они отправились в Японию, а затем в Россию во Владивосток. Фовке и Лауфер ехали на пароходах раздельно. Лауфер выехал в Японию раньше, поскольку получил задание от Боаса поработать там для музея  до отьезда в Россию.
    Время пребывания в Японии Лауфер использовал с большой отдачей и пользой. По поручению Боаса он собрал и отправил в музей Нью Йорка этнографическую коллекцию по культуре японцев, несколько айнских предметов с о. Хоккайдо. Эта коллекция хранится ныне в музее. (Кат.№ 70/193 – 70/198, АМЕИ). Из г.Йокогама он писал Боасу в Нью Йорк: «Я прибыл сюда 23 числа прошлого месяца (Май –Т.Роон) и был очень занят до нынешнего дня в закупке японской коллекции. Это заняло больше времени и затруднений, чем я думал вначале. Предметы (упакованы в 6 ящиков) придут через фирму Хелм Броз., Йокогама. Завтра с утра я отправлюсь во Владивосток, по пути через Кобэ и Нагасаки, и намереваюсь использовать время путешествия (если не  заболею морской болезнью) для составления детального описания коллекции, которое затем отправлю вам почтой во (скорее из – Т.Роон) Владивосток, вместе со счетом моих затрат в Японии.» (Лауфер к Боасу, 9 июня 1898, acc.1900-12, AMЕИ)
    Далее из Японии путь пролегал на корабле через Японское море на российский Дальний Восток. Однако оба участника одной экспедиции опять ехали порознь на разных кораблях. Они  встретились только во Владивостоке, куда на день раньше прибыл Фовке. Это было их первое посещение России.

3. Экспедиция на Сахалине и Амуре.
    
    По прибытии в г. Владивосток 18 июня 1898 года Г.Фовке начал свою часть экспедиции. Буквально через три дня он писал Боасу о своих впечатлениях от Владивостока – одного из крупных портовых городов России на Дальнем Востоке. “После проезда через весь город я нашел маленькую комнату ценой в 2 рубля ($1.25) в день. Доктору Лауферу пришлось остаться на судне. Все цены возмутительны; легкий обед 75 центов. Два моих ящика  были разбиты, так же как и дорожный сундук Лауфера; мы должны были сделать другие с петлями и замками. Люди здесь предложили нам сделать простые вещи как обязательные для успешной работы; когда мы показали, что не можем тратить больше, они сказали, что нам придется или мы ничего не сможем  сделать. Мы видели губернатора сегодня утром; он был очень добр и дал нам полезную информацию.”(Фовке к Боасу, 21 июня 1898, acc.1900-17, AMЕИ)       Город Владивосток для иностранных путешественников показался слишком дорогим и не приветливым. На рубеже веков это был пестрый многонациональный город, в котором соседствовали корейская община, китайская община, русские переселенцы и представители многих этнических групп. Фовке запечатлел на фотографиях виды этого города: корейский рынок, русские моряки на улицах города, дома, улицы, извозчики. Для Лауфера и Фовке, впервые попавшим в отдаленную провинцию России с низким уровнем жизни и качеством услуг, с высокими ценами и разными бытовыми неудобствами, этот край показался довольно суровым.
    23 июня они отправились в Хабаровск, расположенный на р.Амур.  Фовке сделал несколько снимков и в этом городе, который значительно отличался от Владивостока. Они побывали в местном музее, где ознакомились с этнографическими и археологическими коллекциями, получили необходимую информацию о жизни и быте коренного населения Приамурского края.
    Фовке поразил тот факт, что по Амуру идет только “одно судно в пять дней; и оно делает 10 остановок на 600 миль.”(Фовке к Боасу, 21 июня 1898, acc. 1900-17, AMЕИ). Транспортные трудности были лишь одним из испытаний в их сложной экспедиции. Неподготовленность иностранцев к трудностям в российских условиях грозили обернуться неудачами и сказаться на качестве исследований. Однако это было лишь начало.
    В Хабаровске они решили разделиться в путешествии. В конце июня 1898 года каждый организовал свое путешествие для достижения поставленных Боасом задач. Лауфер решил ехать на Сахалин, а Фовке должен был отправиться вниз по Амуру к устью реки.  Однако между коллегами появилось какое-то недопонимание и разлад, что ощущается в письмах. Фовке оказался расдосадован. Он писал Боасу: “Он дал мне множество «инструкций» - которые я буду хранить как странные. Поскольку он абсолютно ничего не знает в отношении этой страны в отношении археологии.”(Фовке к Боасу, 17 июля 1898, 1900-17, AMЕИ). Возможно, что разница в возрасте обоих коллег, неопытность Лауфера как руководителя экспедиции, не слаженность действий обоих участников, явилась причиной очевидных промахов и неудач в исследовании региона.
    В архиве экспедиции в музее хранится корреспонденция Лауфера и Фовке в адрес Боаса, а также копии писем Боаса этим двум исследователям. Эти письма содержат важную информацию о многих нюансах экспедиции. Но большая часть переживаний и впечатлений участников осталась за рамками переписки. Мы постоянно будем возвращаться к письмам как лучшим иллюстрациям очевидцев далеких событий.

Фовке

    1 июля 1898 года Фовке отправился из Хабаровска на судне вниз по Амуру. Уже 7 июля он написал письмо Боасу из Николаевска.  В этом путешествии он производил археологическое обследование берегов этой самой протяженной дальневосточной реки. Фовке сумел обследовать несколько населенных пунктов на Нижнем Амуре: Мариинское, Нижне Тамбовск, Верхне Тамбовск, Софийское и другие. Ему также нужно было обследовать обнаруженные в 1856 году на Тырском утесе остатки древних китайских памятников и стелы с высеченными на нескольких языках надписями [5]
. Он подробно описывал свои путешествия по Амуру в письмах к Боасу.

    Совершенно очевидно, что Фовке был недоволен с самого начала результатами своей работы. “Ничего не было сделано на Амуре выше: остатки могут существовать от прежних рас народов, но я не смог обнаружить абсолютно ничего, что может иметь отношение к современным местным племенам, либо к маньчжурам, либо к китайцам. Я могу найти что-либо между тем местом [он находился в Николаевске на Амуре – Т.Роон] и устьем реки; я могу обнаружить раковинные кучи на побережье, но я не буду предпринимать раскопки в этом году.”(Фовке к Боасу, 18 августа 1898, acc. 1900-17, AMNH). Стесненность в передвижениях, в общении, в помощниках и разные другие ограничения затрудняли работу исследователя.
    Вторая трудность, которую испытал Фовке, безусловно, языковой барьер между ним и местным населением, и краеведами. Он совершенно  не владел русским языком и решительно не понимал разные тонкости русской жизни и быта. “Я нанял переводчика старого моряка. Без него я ничего не смогу сделать.”(Фовке к Боасу, 7 июля 1898, acc. 1900-17, AMЕИ). С помощью переводчика он смог путешествовать  безопасно. Однако неудачи преследовали его намного чаще, чем Лауфера. Как сетовал сам Фовке: ”Я заснял фотографии, но они не очень хорошие: был счастлив сделать их вообще, так как я потерял около 60 фотопластин в воде и других и прочих инцидентах: многие из них были повреждены при их замене в «портативной темной комнате», которая была недостаточно темная…Мы не смогли найти хоть кого-то, кто смог дать информацию по геологии, археологии или другую научную информацию о долине Амура.”(Фовке к Боасу, 15 сентября 1898, acc. 1900-17, AMЕИ). Действительно, он пробовал фотографировать разные общины коренных народов Амура, однако фотографии совсем не получились: даже силуэты сложно рассмотреть на темных снимках. Странно, но археологическое обследование Амура и прилегающих к нему районов принесли Фовке мало открытий. Не было открыто никаких древних стоянок. Именно этим Фовке и был недоволен. Почему ему не удалось получить научную информацию не совсем понятно. В конце 19 века археологические и другие изыскания проводились в Обществе изучения Амурского края. Фовке собрал лишь небольшую коллекцию археологических предметов, которая хранится в музее (acc.1900-17, АМЕИ).
    По плану и договоренности между двумя участниками экспедиции Фовке после завершения археологических работ на Амуре должен был выехать на корабле из Николаевска на Сахалин и встретиться там с Лауфером для продолжения там совместной работы.  

Лауфер

    В отличие от своего коллеги Лауфер не писал о своих неудачах Боасу. Напротив, он был энергичен и настойчив  в своих изысканиях.   По выражению куратора азиатской коллекции АМЕИ Лорел Кендалл для Лауфера “экспедиция была изучением опыта…”(Kendall, 1988, 104). Действительно, это было его первое в жизни далекое путешествие и полевое исследование среди незнакомых народов. Задачи у Лауфера были обширны: с одной стороны - изучение культур и языков сразу нескольких этнических групп большого региона (гиляков –нивхов, айнов, ороков-уильта, гольдов-нанайцев, негидальцев, тунгусов –эвенков и других народов), с другой стороны – комплектование этнографических коллекций разных народов для музейного собрания. Собрав необходимую информацию во Владивостоке и Хабаровске о коренном населении региона, Лауфер решил начать свою часть экспедиции с острова Сахалина. По свидетельству Фовке, сам Лауфер пришел к выводу, что “Сахалин  лучшее место чем  Амур, для поиска гиляков “чистых и [воображаемых?] [второе слово неверно написано и непереводимо - Т.Роон].” (Фовке к Боасу,  15 сентября 1898, acc.1900-17, AMЕИ).  
    30 июня Бертольд Лауфер выехал из Хабаровска вновь во Владивосток, о чем он написал Фовке (Лауфер к Фовке, 29 июня 1898, acc.1900-12, AMЕИ). Там он сел на корабль отправился на Сахалин. 10 июля 1898 года Лауфер сошел на сахалинский берег в посту Александровском – административном центре острова, расположенном на западном побережье, на берегу Татарского пролива. В этот же день он написал Фовке короткое письмо по-немецки, в котором сообщал о своем прибытии к месту работы. (Лауфер к Боасу, 10 июля 1898, acc.1900-12 АМЕИ).
    Вообще в архиве экспедиции сохранилось 6 писем Лауфера из Александровска,  1 из Николаевска, 4 из Хабаровска – все  в адрес Боаса. Своему соратнику по экспедиции  Фовке он написал 5 коротких писем с Сахалина. Главное, о чем надо было договoриться с коллегой – определить дату встречи на Сахалине. «Дорогой сэр, я надеюсь, вы нашли переводчика и продолжаете свою работу. Я все еще не знаю будет ли вам удобно прибыть на Сахалин потому, что я думаю может быть лучше если вы используете свое время в своих интересах и останетесь там [на Амуре –Т.Роон] как можно дольше  вовлекаясь в раскопки.”(Лауфер к Фовке, 15 июля 1898 acc.1900-17, AMЕИ)
     В те годы Сахалин представлял собой  глубокую и отдаленную провинцию России. Остров был фактической каторжной колонией, где отбывали наказание за уголовные и политические преступления против имперской власти. Население острова являло собой социальный и этнический срез Российской империи. Пост Александровский был центром острова, где была своя жизнь: административные учреждения, банк, почта, тюрьма для каторжан, магазины и лавки, православный приход и приходы других религий, жилые дома. Лауфер поселился в одном из них.
За два года до приезда Лауфера в Александровске открыли музей, в котором были выставлены коллекции по природе и этнографии островного края. Большинство этнографических коллекций для этого музея собирали политические «преступники» Л.Я.Штернберг и Б.О.Пилсудский, отбывавшие ссылку и каторгу на острове. Лауфер первым делом побывал в музее и познакомился с его директором  врачом Р.А.Погаевским. Именно в музее он много узнал о жизни и культуре коренных народов Сахалина – гиляков (нивхов), ороков (уильта), тунгусов (эвенков), айнов (Лауфер к Боасу, 18 июля 1898, acc.1900-12, AMЕИ). Из собирателей музейных коллекций Лауфер смог встретиться с Б.О.Пилсудским, который жил в селе Рыковское Тымовского округа. Другой коллекционер, ссыльный Л.Я.Штернберг к тому времени уже уехал с острова в центральную Россию.
    Б.О.Пилсудский оставил краткое описание своих впечатлений от встречи с Лауфером в письме Штернбергу в 1898 году. Он писал: «Молодой Др. Лауфер из Берлина, спутник американской экспедиции уже здесь. Он слыхал обо мне еще во Владивостоке и хотел в Александровске зайти, но не зашел. Потом я  уехал в Рыковское. Вот здесь мы с ним и познакомились. Зашел он ко мне с другим немцем, инженером, ходившим к устью Тыми для изысканий месторождений нефти… Лауфер остался в Натро. У него есть переводчик поселенец немец. Сам он по-русски ничего не понимает, интересно, что выйдет. Будет жить всю зиму. Я ему ничего решительно не сказал, хотя готов и готов был сделать указания, но он очень мало интересовался и больше молчал в свой визит; а я предлагал ему  отвечать на все, что ему  было интересно узнать, но он не явился во 2-ой раз  в назначенное время и через день уехал.» (Пилсудский, 1996, 161).  Действительно, знания и советы Пилсудского могли бы помочь молодому начинающему ученому сосредоточиться на собирании лингвистических и этнографических данных, использовать рекомендации по общению с потенциальными информантами. К сожалению, таких рекомендаций от опытных собирателей Лауфер не получил. Вместе с тем, он собрал полезную  информацию и верно определил районы своих исследований коренных народов.
    Через некоторое время Лауфер отправился на северо-восточное побережье острова к гилякам и орокам, сплавившись на лодке по Тыми до Охотского моря. В письме Боасу он писал, что во время первой поездки записал слова  на трех языках “гилякском и двух очень разных тунгусских языках, а также серию текстов на двух последних языках, в то время как там не было гиляков переводчиков говорящих по-русски. Я сделал около ста измерений и продолжил изучение физических типов и культуры этих племен, особенно в отношении их декоративного искусства, я добыл интересные предметы вместе с хорошим объяснениями, повседневной жизни, рыболовства и охоты, социальной организации, шаманизму, медицине и так далее, их целебные методы, я получил очень важную коллекцию амулетов, защищающих от болезней и представляющую фигуры разных животных. Кроме того, я записал множество японских песен и рассказов, которые услышал от рыбаков, находившихся летом на побережье. Я измерил также и японцев.”(Лауфер к Боасу, 18 сентября 1898, acc.1900-12, AMЕИ)     
    За краткостью этих строк скрывалось серьезное научное путешествие в отдаленный район острова почти не затронутый русской колонизацией. На охотском побережье сохранялась традиционная жизнь, культура и язык нивхов (гиляков) и уильта (ороков). Сопровождал его в этой поездке, по свидетельству Пилсудского,  немецкий инженер Фридрих Клейе, который вел разведки нефти в районе р.Ботасино на заливе Чайво [6].  В те времена путешествие совершали несколько дней на лодках вдоль заливов Охотского моря, которые соединяются между собой речками и протоками.  Сегодня тот же путь от п.Ноглики в устье Тыми до залива Чайво, где был Лауфер, можно проехать по хорошей дороге за один час.
    В научном мире считалось до недавнего времени, что сахалинские полевые дневники Лауфера не сохранились до наших дней. Однако в архиве отдела антропологии Филд музея нам удалось обнаружить эти записи Лауфера. По мистическому совпадению это произошло в августе 1999 года через 101 год в те же дни, когда сам Лауфер путешествовал по Северному Сахалину. Записи хранились в папке под названием “Letters”. Возможно, что после смерти ученого стали разбирать архив и не смогли понять этих записей, поэтому и назвали их собирательно. Хотя в картотеке самого Лауфера, которая сохранилась в архиве, значилась папка с названием “Saghilin”.  Сами записи были на разрозненных пожелтевших от времени листах. Всего 73 листа не скрепленных между собой. Записи сделаны мелким почерком карандашом на немецком и английском языках. Есть листы с непонятными записями-знаками, скорее это немецкая скоропись. На некоторых листах в верхнем углу напечатаны фирменные оттиски «Князя Воскевича».
    Первая запись Лауфера датирована 3 августа 1898 года. В этот день он записал японские песни Окитакитаро, Кокохомару и другие (место записи не указано).  Затем записи продолжились в нивхском стойбище Чайво. 9 августа он записал текст, который зашифровал в значках. Зато хорошо читаются записи счета и местоимений на уильтинском языке – запись от какого-то гостя (имя информанта не сообщается).  Интерес представляют записи отдельных слов на трех языках, например, огонь-тава (орок), тоё(тунгус), тыр (нивх). 10 августа он составил краткий словарик нивхских слов, на следующий день продолжил работу. Среди этих текстов узнаваемы отдельные нивхские слова на латинице ( ту-нарта, кашк-сарана и т.д.).  12 августа он продолжил запись слов в нивхском стойбище – названия  месяцев, перепись жителей, заметки о левирате у нивхов. На следующий день он приехал в уильтинскую общину стойбища Вал рядом с заливом Чайво. Там он записал уильтинские слова, составил словарик орокского и тунгусского языков, записал названия некоторых растений. В записях от 14 августа – рисунок «воздушного погребения» уильта (ороков) («олдоско» по Лауферу), которое позже Лауфер описал в своей статье (Laufer, 1900). Рисунок выполнен схематично. Видно, что рисовал он плохо. На следующий день вновь работа в Вале, запись слов. Вот те, что удалось разобрать: орел (гуси по –орокски, гуликан – по тунгусски), трубка, водка, названия зверей. Со слов информантов Лауфер записал названия нивхских и уильтинских названий местных селений Чайво, Кекрво, Тыгмыч, Вал и другие.
    В начале сентября Лауфер вернулся в Александровск для встречи с Фовке, который прибывал пароходом из Николаевска в сентябре.  Короткая встреча двух участников экспедиции состоялась 19 сентября 1898 на квартире Лауфера. Он в это время приболел и послал записку в порт для Фовке с просьбой, чтобы тот навестил его дома.      Из письма  Фовке стало понятно, что о совместной работе коллеги не договорились. “У него довольно плотное время,  он ничего не смог сказать в отношении моей работы, за исключением того, что он подумал, я могу найти что-нибудь вокруг Владивостока. У него нет гиляков или других местных людей для фотографирования. Он не сделал слепки, но у него есть измеренные разные черепа. Он не знает в чем бы я смог ему помочь сейчас или до следующего лета. В Александровске есть несколько фотографов, а также и в Николаевске, может быть он сможет взять их на работу, если он пожелает сделать фотографии, когда это будет неосуществимо мне приехать к нему.”(Фовке к Боасу, 15 сентября 1898, acc. 1900-17, AMЕИ)  На этом же корабле Фовке отбыл во Владивосток и оттуда в Японию. Для Фовке эта экспедиция закончилась.  
    Два с половиной месяца Лауфер провел в Александровске. Шесть недель  он болел и лежал в постели. Причина была банальна. Во время возвращения из нивхской деревни Арково, которая располагалась недалеко от Александровска, одним октябрьским вечером он попал в сильный дождь, после чего и заболел. “Я думал это была обычная простуда, так что я продолжал работать с гиляками… Но скоро столкнулся с врачем, который сделал серьезное лицо и отправил меня в постель.”(Лауфер к Боасу, 20 февраля 1899, acc. 1900-12, AMЕИ). В Александровске Лауфер пробовал обрабатывать свои материалы, отправлял письма Боасу. Возможно, в начале сентября он составил рукопись по истории открытия и исследования острова (9 страниц на англ.). “Ольча также имеют специальные правила в погребении утонувших людей. У меня был счастливый случай проверить могилу такого мужчины. Она располагалась на небольшом расстоянии  от деревни Вал. Мужчина умер примерно год во время рыбалки в пьяном состоянии.”(Архив Лауфера, ящик «Letters», ФМЕИ).  Информацию о найденном погребении он поместил в свою статью, опубликованную  в American Anthropologist (Laufer, 1900).
    В середине ноября он отправился в Тымовскую долину в с.Рыковское, где в близлежащем нивхском стойбище намечался медвежий праздник. В своем отчете он отметил это событие несколькими предложениями. В Рыковском он сделал заметку о быте русских поселенцев.  От некоего русского Евсонова записал шуточные русские частушки, правда, разобрать их невозможно.  Он пробовал закупить предметы у нивхов. По замечанию Лауфера, он ничего не мог взять у нивхов просто так. Они просили оплату даже за разговоры деньгами, табаком, чаем (Лауфер к Боасу, 20 февраля 1899, acc.1900-12, AMЕИ). После завершения медвежьего праздника Лауфер продолжил свой путь на юг острова к уильта и айнам.
    В начале декабря Лауфер прибыл в русский пост Тихменевский, который располагался в устье р. Поронай на Южном Сахалине. Он провел в этом районе почти месяц. Поронай одна из крупнейших рек острова. Дельта реки и местность озера Тарайка (ныне оз.Невское)  были довольно густо населены представителями различных этнических групп: айнами, уильта (ороками), нивхами (гиляками), эвенками (тунгусами). В этот район приезжали некоторые семьи амурских ульчей, якутов и других народов с материка для ведения торговли с местным населением. Район довольно удобный для жизни: реки, озера и заливы богаты рыбой и морскими млекопитающими, леса полны зверей и птиц, разных сьедобных и лекарственных растений.
    Лауфер познакомился с айнами в стойбище Тарайка. Он работал в уильтинских (орокских) стойбищах Муйка, Валит, Уну. В этих местах он старался собрать предметы традиционной культуры для музейной коллекции. В этих общинах он приобрел коллекцию лечебных амулетов из оленьей ровдуги, которые и ныне хранятся в AMNH. (Acc. № 1900-12, AMЕИ)
    В уильтинском стойбище Муйка у одного из хозяев Василия Кейкопа он собрал интересный документ – расписку, данную русским «командиром 10 разряда Карсунцевым». Василий Кейкоп спас командира после крушения русской шхуны, согрел для него чай, «намазал ноги нерпичьим салом обернул тряпками и надел тоже нерпичьи бродни» и доставил его в военный пост Тихменевск.  Расписка сохранилась в не разобранных сахалинских бумагах Лауфера (Архив Лауфер, ящик “Letters”, ФМЕИ).
    2 января 1899 года Лауфер продолжил путешествие на юг острова по восточному побережью. Через два дня  он прибыл в  айнское стойбище Наёро. В его записях обнаружено несколько предложений по пребыванию в этом селении. Там он услышал от местного старосты, что у старейшины в другом стойбище с аналогичным названием Наёро на западном побережье острова, сохранился уникальный старинный документ на маньчжурском языке о назначении старостой. Документ свидетельствовал о влиянии и вассальной зависимости сахалинских айнов от маньжурского Китая в прошлом. Через несколько лет, будучи уже в США, после  установления японской власти на Южном Сахалине Лауфер написал японскому консулу об этом документе. “В деревне Наёро на западном побережье, населенном айнами, все еще живет вождь, у которого есть древний документ, написанный на маньчжурском языке, в котором указано, что его отец был назначен вождем маньчжурами. Я планировал пересечь западное побережье и добыть копию этого документа, но сильная пурга сделал невозможным проезд и изменила мою схему.” (Лауфер к Нагаи, 11 октября 1907, ящик 36, ФМЕИ). Он просил сделать копию документа и прислать ему. Однако просьба Лауфера не была удовлетворена японскими властями [7]. По пути на юг острова в пост Корсаков он останавливался в айнском стойбище Найбучи, в котором приобрел несколько айнских вещей и сделал записи по айнскому языку. Дорога была очень тяжелой и проходила вдоль восточного берега, иногда прямо по ледовому припаю. Его нарты переворачивались неоднократно, и помощь проводника была весьма кстати. Исследователь стойко переносил все неудобства путешествия  и зимний холод.
    В архиве Лауфера удалось найти папку с записями по айнскому языку. В ней 22 листа записей айнских слов, коротких текстов, в том числе записанных у жителей Тарайки. Лауфер группировал слова по частям речи, отдельно выписал названия животных, рыб, морских животных.  Есть статистические данные по численности айнов. Так, в 1897 году на Сахалине, по Лауферу, было 739 мужчин и 660 женщин, всего 1399. На о.Иезо (Хоккайдо) айнов насчитывалось всего 18371. На Итурупе, Кунашире и Шикотане 65 айнов (Ахив Лауфера, ящик «Letters», ФМЕИ). Видно, что он использовал разные источники для получения информации по интересующим его темам. Спустя много лет он вновь вернулся к изучению айнского языка и написал статью по айнской фонологии (Лауфер, 1911, 192-208).
    В Корсакове он остановился в доме русского служащего и был приятно удивлен общению и русскому гостеприимству. В письме Боасу он писал о своих впечатлениях: “Эта семья демонстрирует мне величайшее гостеприимство такое, кое вы только можете найти среди русских. Это время было потеряно для исследования, но для меня персонально это было полезно. Сейчас я понимаю почему вещи таковы как есть, или их прекрасный остров… В целом мне очень нравится русское общество. У меня даже есть мнение, что русские более добродушны, чем немцы.”(Лауфер к Боасу, 20 февраля 1899, acc. 1900-12, AMЕИ).  В Корсакове он пробыл три недели, посещал айнские близлежащие селения, старался собрать и отправить новые коллекции в Японию, где намеревался их перепаковать. По аналогичному маршруту ему пришлось возвращаться назад в Александровск. Сильная пурга помешала посетить айнов юго-западного побережья острова.    
     Первый подробный отчет о полевой работе Лауфер составил на девяти листах, очевидно, сразу после  возвращения в Александровск из путешествия на юг острова. Текст написан по-немецки и датирован 20 февраля 1899 г. Практически весь текст почти без сокращения, но с редакторской правкой по решению совета музея был опубликован в журнале “Science” в качестве первого отчета (Laufer, 1899, 732-734).  К сожалению, эмоции и впечатления Лауфера не попали на страницы публикации.  
    Франс Боас как научный руководитель постоянно интересовался ходом исследований. Он писал на Сахалин Лауферу “Мои последние новости от вас были во время вашего прибытия на Сахалин, когда вы послали мне краткую записку, относительно некоторых находок, сделанных  Штернбергом. С того времени я не слышал от вас ничего. Конечно, я понимаю, что сообщение затруднительно, но вынужден вас просить неотложно отправить мне новости как можно чаще; если вы можете устроить раз в месяц…Единственное я надеюсь, что вы будете успешны в сборе материалов у гиляков, которые мы хотим, а также в научной информации к собранным коллекциям.”( Боас к Лауферу, 27 октября 1898, acc.1900-12, AMЕИ). Конечно, Боас не получал ежемесячные отчеты исследователя. Однако он давал подробные инструкции по сбору коллекций, вел финансовые дела экспедиции и отправлял денежные чеки на имя Лауфера через компанию Кунст и Альберс, которая имела свои отделения на Сахалине и Русско-Китайский банк. Довольно часто возникали проблемы с выплатой переведенных из Америки денег. Но это не мешало исследователю работать. Лауферу активно помогал К.Ландсберг, поселенец, бывший гвардейский офицер, владелец магазина в Александровске, который являлся агентом нескольких обществ, в том числе и Руско-Китайского банка (Лауфер к Боасу, 20 марта 1899, acc.1900-12, AMЕИ; Латышев,  1996, 304). В свое время в его доме останавливался русский писатель А.П.Чехов, посетивший Сахалин летом 1890 года.
    В музее Ф.Боас добился продолжения финансирования исследований Лауфера в этом регионе до осени 1899 год. Несмотря на плохую почтовую связь между ними он информировал об этом молодого коллегу. “Я  возобновлю принятое обязательство то том, что бы вы продолжили работу на Амуре до осени  1899 и затем вы вернетесь сюда.”(Боас к Лауферу, 9 декабря 1898, acc.1900-12, AMЕИ). Через месяц после возвращения с юга острова 21 марта 1899 года Лауфер выехал с Сахалина на материк на собачьих нартах по зимнему пути (Лауфер к Боасу, 19 апреля 1899, Хабаровск, acc.1900-12, AMЕИ). Так закончились его исследования на острове.



Илл. 1. Схема путешествий Б.Лауфера по Сахалину (1898-1899)

         Он прибыл в Хабаровск 6 апреля 1899, оставив позади Николаевск и русские селения по Амуру. В Хабаровске он пробыл до конца мая – начала навигации по Амуру. Молодой исследователь с пользой проводил время: много раз посещал Хабаровский краеведческий музей и знакомился с местными коллекциями, в окрестных нанайских общинах собирал коллекции предметов для музея, записывал мифы и легенды. Он писал “я…начал вовлекать себя в лингвистическое и антропологическое изучение гольдов, среди которых я, на удачу, встретил много превосходных представителей в этом месте; несколько человек говорят по-русски очень хорошо и знают об истории традиций...”(Лауфер к Боасу, 19 апреля 1899, acc. 1900-12, AMЕИ).

    Пребывание Б.Лауфера на Амуре описано им самим в публикациях. С началом навигации он поехал вниз по реке, делая краткие остановки в ульчских и русских селениях. Известно, что в августе он побывал у нивхов Амурского лимана и устья Амура, в окрестностях г.Николаевска. Воспользовавшись советом Боаса и Фовке, он нанял местного японского фотографа, который сделал серию хороших портретов нивхов этого района. Эта коллекция до сих пор хранится в фотофонде библиотеки музея (АМЕИ, библиотека, специальная коллекция, «гиляки»; Willey, 2001, 317, 322,323).



Илл. 2. Нивх (гиляк). Фотография конца ХИХ в. п. Амур (?)
Амиериканский музей естественной истории (AMNH)  № 5129



Илл. 3. Нивхинки (гиляки). Фотография конца ХИХ в. п. Амур (?)
Амиериканский музей естественной истории (AMNH)  № 5143


    После Лауфер отправился к негидальцам Амгуни, у которых собрал небольшую коллекцию предметов оленеводства (Лауфер, 1900, 323). К сожалению, амурских дневников пока не удалось найти в личном архиве ученого. После возвращения вновь во Владивосток Лауфер упаковал собранные коллекции и отправил их в Японию, куда выехал сам.

    
4. Результаты экспедиции    

Вклад в экспедицию двух участников был неравнозначен. Результаты также были различны у обоих коллег.
    Лауфер считал свою экспедицию состоявшейся. Очевидные результаты для него самого состояли в обретении опыта полевой работы среди коренных народов Амуро-Сахалинского региона. В ходе первой в своей жизни длительной  экспедиции он попытался изучать языки, составлять словари, собрать информацию об истории разных народов и региона в целом. Преодолевая языковой барьер, он добыл  информацию о предметах культуры, которую впоследствии использовал в научной работе.
    Фовке напротив  был недоволен экспедицией. Он пробыл в Приамурье всего три месяца, за которые ему не удалось обнаружить и собрать новую оригинальную информацию по закрепленным за ним темам – археологическим и антропологическим исследованиям. Очевидно, что Боас также был разочарован низкими результатами его поездки, поскольку в одном из писем рекомендовал ему  вернуться. “Я с сожалением говорю, что работа Фовке была совершенно безуспешна…Боюсь, что Фовке не очень приятным компаньоном для вас, но надеюсь, что дела не слишком неприятны.”(Боас к Лауферу, 27 октября 1898, acc. 1900-12, AMЕИ).  Лауфер также дал свою оценку ситуации, в которой оказался его коллега Фовке в экспедиции. “Я думаю, что с самого начала ему не нравилась эта поездка. Как типичный американец, он не смог и не захотел принять новые русские обычаи и не сделал никаких усилий.”(Лауфер к Боасу, 20 февраля 1899, AMЕИ). Несмотря на это, Боас хотел возобновить экспедицию Фовке на Амур на будущий год. Он думал, что Фовке мог бы помочь молодому Лауферу. Сам Фовке обсуждал планы посещения Камчатки и северных берегов Охотского моря для обнаружения археологических культур «раковинных куч». Письмо Боаса с предложением возвращения на Амур уже не застало Фовке в Японии. Археолог  так и не смог расширить район поисков  и из Японии вернулся в США.
   
Публикации

    Одними из важных результатов экспедиции стали публикации участников по итогам полевых исследований. В журнале Science был опубликован единственный отчет Фовке о работе на Амуре (Fowke, 1899, 539-541). В пространном отчете отмечены сведения о народах, населяющих берега реки – нанайцах, нивхах, даны описания местных жилищ и селений, редких археологических находок. Больше Фовке никогда не возвращался к археологическим исследованиям на этой территории.
    По итогам экспедиции Лауфер подготовил к публикации 9 статей, которые отличались глубиной и обширностью новых  материалов и обобщений по истории и культуре коренных народов юга Дальнего Востока.
    Во время исследований Лауфер обратил внимание на существовавшие прежде тесные культурные, обменные и торговые, брачные связи между коренными народами Амура и маньчжурами и отметил это в своих статьях.
    В его статьях также присутствует неопределенность в этнонимах. Например, в отношении названий народов тунгусо-маньчжурской семьи языков. Лауфер в силу неопытности до конца не смог разобраться с произношением этнонима уильта (ороки). В своей первой публикации он назвал этот народ сначала ольча-тунгусами, а затем просто сахалинскими ольча, критикуя этнонимику коренных народов региона в монографии Л.Шренка. (Лауфер, 1899, 732). В отчете указано, что ороков не существует. Однако в письме Боасу с Сахалина, которое было положено в основу этой публикации, сам Лауфер писал следующее: “Я даже могу сказать вам незамедлительно разницу между ольча тунгусами и эвенки тунгусами, хотя оба типа очень похожи, но я никогда не ошибусь. Народ ороки, который выдел Шренк, пустая  выдумка.”(Лауфер к Боасу, 20 февраля 1899, acc.1900-12, AMЕИ). Вероятнее, в данном случае Лауфер имел в виду то, что «ороки» имели другое самоназвание - уильта, отличное от этнонимов «ороки», «орочены», «орныр», которыми называли этот народ окружающие народы – нивхи, айны, русские. На  слух людей, говорящих на европейских языках, можно услышать самоназвание народа «уильта» в оригинальном произношении  как «ультча/ульча», или даже «ольтча/ольча», в зависимости от местности, возраста и говора носителя языка. Думаю, так  случилось и с Лауфером. Он не уделял фонетике достаточно внимания и записал этноним так, как услышал «европейским» слухом. Чтобы отметить принадлежность народа к лингвистической тунгусо-маньчжурской семье он назвал этот народ сначала «ольча тунгус», а затем просто «ольча» (Laufer, 1900, 326).  
    В статьях Б.Лауфер подробно описал свои путешествия, опубликовал собранную информацию по взаимоотношениям разных народов в регионе, по религиозным воззрениям, мифологические тексты тунгусо-маньчжурских народов, некоторые этнографические предметы, собранные у народов Амура и Сахалина с комментариями и иллюстрациями, и другую информацию, которую ему удалось собрать (см. публикации Лауфера).
Однако публикация заявленной в плане издания монографии Лауфера  «Гольды» так и не состоялась. Автору не удалось найти рукописи монографии в личном архиве ученого и каких-либо упоминаний о ней в корреспонденции 8. Однако в личном архиве Лауфера есть закладка с надписью «Гольды», которая указывала на аналогичные материалы. Возможно, в последствие эти материалы также были переложены в архиве, как и сахалинские записи.  

Музейные Коллекции

    Значимым событием для музея и этнографической науки стали собранные коллекции - археологические и этнографические.
     В музей поступила коллекция, собранная Фовке на Нижнем Амуре. Общее количество предметов составляет 56 единиц хранения. В основном это подьемные материалы: фрагменты посуды из керамики, каменные топоры, наконечники стрел, фрагменты каменных орудий. Пять фрагментов древней посуды музейные кураторы отдали по обмену в музей Пуэбло в 1915 и 1935 годах (Main Catalogue, acc. 1900-17, AMЕИ).
    Большой успех этой экспедиции -  сбор обширной коллекции предметов традиционной культуры почти всех коренных народов Амура и Сахалина.  Осуществил комплектование музейных предметов именно Лауфер. Он  отправлял самые разные предметы с Сахалина и из Владивостока в Японию, где их перепаковал и отправил в музей. В ящики помещались лодки, модели транспорта, одежда, предметы быта и многое другое. Возможно,  не все отправленные коллекции достигли музея. Так, Лауфер писал Боасу, что из японского порта Йокогама в адрес музея в Нью Йорк он отправил 9 больших ящиков, в которых были крупные предметы, в том числе нарты, и еще 6 ящиков с мелкими предметами (Лауфер к Боасу, 28 декабря 1899, acc.1900-12, AMЕИ). Несколько ящиков с Сахалина потерялись при транспортировке, но Лауфер продолжал их ждать. По поводу утраты ящиков с вещами он направил письмо в компанию Кунст и Альберс, которая занималась транспортировкой груза с Сахалина и Владивостока (Лауфер к Боасу, 1 декабря 1899, acc.1900-12, AMЕИ). В двух таможнях ему пришлось оформлять множество таможенных документов. В японском порту он пригласил американского консула в местную таможню для решения вопроса отправки столь необычного груза из этой страны в США (Лауфер к Боасу, 28 декабря 1899, acc.1900-12, AMЕИ).
    При поступлении в музей коллекции регистрировались в главном музейном каталоге. В период создания современной электронной базы данных в отделе антропологии музея все коллекции систематизировались также по названиям народов, у которых были собраны. Амуро-Сахалинские этнографические коллекции Лауфера насчитывают около 740 предметов. Они характеризуют культуру 19 века нескольких этнических групп: нанайцев (гольдов) Амура и территориальных групп, расселенных по притокам реки, сахалинских и амурских нивхов (гиляков), уильта (ороков), негидальцев (тунгусов), ульчей (ольчей), сахалинских айнов.  Коллекции неравнозначны по количеству предметов и тематике.
    Самая большая и разнообразная коллекция по культуре нанайцев свыше 300 предметов. В ней представлены амурские лодки, нарты для собачьей упряжки, предметы быта (посуда, предметы интерьера нанайского дома), одежда мужская и женская, головные уборы, обувь и другие предметы. Лауферу удалось приобрести ценные семейные реликвии, которые передавались по наследству от матери к дочери. Это верхняя праздничная одежда в виде халатов, сшитая из обработанной рыбьей кожи. Спинки халатов богато орнаментированы традиционными композициями в виде стилизованного древа жизни, на ветках которого изображены «птички» - души будущих детей, петухи и другие стилизованные птицы и животные. Орнамент нанесен на светлое поле халата растительными красками темно-синего, коричневого, красного  цветов и других оттенков. Женская одежда украшена также орнаментом в виде «амурского завитка» или волны, аппликациями из разноцветных лент ткани на подоле.  (Laufer, 1900, 305)
    Лауфер обратил внимание на покрой верхней одежды народов региона,  конструктивные детали и силуэт которой распространены у многих народов Восточной Азии, в первую очередь в соседнем Китае.  
     Изучая стилистику орнамента на нанайских вещах - одежде, деревянных предметах,  Лауфер пришел к выводу о заимствовании некоторых мотивов орнамента из Китая. Заинтересовавшись данным фактом, он начал искать аналогичные заимствования в фольклоре местного населения и обратился к генезису этих культурных явлений. Именно теме китайского влияния на культуру и традиции коренных народов Приамурья посвящены некоторые его статьи (Лауфер, 1900, 1902).
    Большой удачей исследователя явилась коллекция трафаретов  орнаментов из бересты (Кат. № 70/655 – 70/ 660, АМЕИ) и образцы вышивки, которые нанайские мастерицы использовали при декорировании одежды из ткани. Образцы  разнообразны - для вышивки орнаментов вокруг ворота халата, на рукавах, по краю левой полы и подолу халатов, для декорирования разных частей обуви, головных уборов и других предметов одежды. (Кат. № 70/599 – 70/611, АМЕИ).
    Интерес вызывают ритуальные предметы, собранные Лауфером. Их в коллекции свыше 90 единиц хранения. В основном это ритуальная деревянная скульптура - амулеты – охранители, лечебные амулеты, амулеты промысловые помощники на охоте, рыбалке,  изображения злых духов, духов болезней. (Кат. № 70/701 – 70/780, АМЕИ)  Лауфер составил комментарии к амулетам, к большинству записал национальные названия на нанайском языке. Среди них интересны ритуальные скульптуры кальдями – злой дух (Кaт. №  70/716 АМЕИ), аями  – помощник шамана (Кaт. №  70/707 АМЕИ), хаази– амулет лечебный (Кaт. №  70/709, АМЕИ) и другие.  
В коллекции представлена уникальная одежда шамана и его атрибуты – бубен, колотушка, пояс с металлическими подвесками. Лауфер приобрел также китайские картины на бумаге, которые в нанайских семьях использовали для поклонения верховным духам – охранителям  дома и семейного очага. Более семидесяти предметов нанайской коллекции были опубликованы в различных статьях и каталогах: одежда, предметы культа, орнаменты и другие вещи (Laufer, 1900, 305-314).
     В нивхской коллекции более 200 предметов. В ней представлены предметы мужской промысловой одежды из меха морских животных, ткани, обувь из рыбьей кожи и нерпичьего меха, сети для рыбной ловли, наконечники копий, стрелы и самострелы для охоты на лесных животных, охотничьи лыжи, подбитые мехом животных, музыкальные инструменты, берестяная посуда.
    В коллекции имеется деревянная посуда, предназначенная для ежедневного использования в семье. К числу уникальных предметов следует отнести деревянные корыта для приготовления студня «мось» (Кaт. №  70/1123 - 70/1127, АМЕИ). Эти предметы использовались нивхами во время жертвоприношений духу хозяину гор при отправлении ритуалов медвежьего праздника. В прошлом медвежий праздник был одним из важных в культуре нивхов и других коренных народов Приамурья и Сахалина. Деревянная посуда богато украшена ажурной и профилированной резьбой. Очевидно, в каждом селении были свои традиционные мотивы орнамента, в котором мастер кодировал древний смысл ритуала медвежьего праздника – ритуальное убиение животного и отправление его души из мира людей в мир горных духов с пожеланием помощи духов людям. Аналогичный смысл связи общества людей с миром духов окружающей природы был скрыт в орнаменте на деревянной посуде для  «кормления» духов хозяев водной стихии. Форма посуды и орнамент символизировали водных животных, рыб и птиц (Кaт. № 70/871- 70/873, АМЕИ). В посуду клали ритуальный студень, изготовленный из рыбьих шкурок с нерпичьим жиром и ягодами, сушеные корни сараны и сухие стебли белокопытника для подношения духам водной стихии. Этот ритуал совершали во всех общинах при вскрытии льда в начале рыболовного сезона и осенью при его завершении.
     Привлекли внимание автора две круглые маленькие коробки из дерева (Кaт. № 70/870, 70/869, АМЕИ). Они декорированы с внешней стороны резьбой в виде большой спирали. По стилю орнамента эти вещи выполнены в  традиции сахалинского народа уильта. Мастерам этого народа были присущи подобная техника резьбы и мотив декора. Однако в каталоге они записаны как принадлежащие культуре гиляков (нивхов).
    В коллекции семь различных амулетов из дерева - антропо и зооморфных (Кaт. № 70/ 1200 – 70/1204, АМЕИ). Некоторые из них записаны как игрушки (Кaт. № 70/1205, АМЕИ). По заказу исследователя местные умельцы изготовили для него модель летнего жилища на сваях из дерева и бересты (Кaт. № 70/896 -70/897, АМЕИ), модель амурской дощатой лодки (Кaт. № 70/898, АМЕИ) и модель нарты общесибирского типа для собачьей упряжки (Кaт. №  70/899, АМЕИ).
     К сожалению, Лауфер, а затем и музейный регистратор коллекций, не фиксировали в каталоге место приобретения вещей. Поэтому сложно определить принадлежность предметов к сахалинской, либо к амурской территориальным группам нивхов. На отдельных нивхских предметах можно увидеть особенности шитья и орнаментации, свойственные ульчам Нижнего Амура, южным соседям нивхов. Например, женские зимние шапки из ткани, простеганные нитями (Кaт. № 70/813, 70/ 814, АМЕИ).  В эту же коллекцию попали два кисета для табака, сшитые и оленьей замши. По стилю исполнения и орнаментации они явно изготовлены уильтинскими мастерицами. (Кaт. № 70/982, 70/983, АМЕИ). Можно полагать, что в то время упомянутые вещи бытовали у сахалинских нивхов как полученные при торговом обмене, и Лауфер собрал их у нивхов. Но, возможно, что он приобрел эти вещи  в общинах соседних с нивхами народов - у уильта (ороков), ульчей (мангунов/ гиляков). При транспортировке вещи разных этнических групп были упакованы вместе без сопроводительных надписей и в музее их зарегистрировали как принадлежавшие культуре гиляков (нивхов).
    Исследователь собрал небольшую коллекцию вещей у сахалинских айнов в количестве 40 предметов. Лауфер купил мужскую верхнюю одежду, сшитую айнкой из светлой крапивной ткани и украшенную вышивкой и аппликацией из ткани (Кaт. № 70/966 – 70/968, АМЕИ). Известно, что это была праздничная одежда, которую носили айнские старики во время праздников. Он приобрел орнаментированные ритуальные палочки «икуниси», как называли их раньше,  палочки «для поддержания усов». На самом деле старейшие мужчины в селении использовали икуниси для жертвоприношений духам во время праздников и ритуалов (Кaт. № 70/1265-70/1268, АМЕИ). В коллекции имеются музыкальные инструменты «тонкори», на которых когда-то играли пожилые айнки (Кaт. № 70/1256, 70/1260, 70/971, AMЕИ), деревянные носилки для переноса грузов за спиной (Кaт. № 70/972, АМЕИ), ножи для разных видов работ по дереву и для бытового пользования (Кaт. № 70/973 СD,ЕF, АМЕИ)  и многие другие предметы.
    Коллекция предметов по традиционной культуре уильта (ороков) также небольшая. Лауферу удалось собрать редкие и ценные предметы: покрышку из рыбьих кож для переносного чума, коллекцию лечебных амулетов из оленьей ровдуги. По сообщению самого Лауфера в его статье, эти вещи он собрал у северной группы уильта в районе залива Чайво (Laufer, 1900, 325). В районе оз.Тарайка (Невское), возможно, в стойбищах Уни (Уня – в переводе с уильтинского река) и Валит (Валетта - родовое название уильта от р.Вал) Лауфер приобрел редчайшие деревянные амулеты – антропоморфные изображения духов. Один из них, вероятно, дух болезни (Кaт. № 70/1740, АМЕИ), другой по записи в каталоге “фигура используемая на медвежьем празднике” (Кaт. № 70/1741, AMЕИ). Аналогичные ритуальные скульптуры пока не обнаружены в коллекциях других музеев.
Во время работы автора с данной коллекцией возникли сложности в ее атрибуции. В главном каталоге эта коллекция значится как принадлежащая народам Валит и Уми, а место сбора указано “East Saghalin”(восточный Сахалин). Полагаю, что в данном случае Лауфер зафиксировал названия селений, в которых собрал вещи. Однако именно этим он ввел в заблуждение музейного регистратора, который понял эти слова как названия местных народов и внес в каталог.  
    В тунгусскую коллекцию обьединены разнородные предметы, обозначенные в каталоге как тунгусские р. Амгуни, тунгусские р. Уссури, и просто тунгусские. Вещи, собранные в общинах на р.Амгунь, скорее всего принадлежали негидальцам, до настоящего времени живущих именно в той местности. Однако другие вещи сложно идентифицировать по этнической принадлежности. В тунгусской коллекции всего 82 предмета: одежда и обувь из меха оленя, седла для верховой езды на олене (Кaт. № 70/ 902 – 70/ 913, АМЕИ), перчатки (Кaт. № 70/916 – 70/927, АМЕИ), ноговицы из рыбьей кожи (Кaт. № 70/928, АМЕИ), модель нарт для оленей упряжки (Кaт. № 70/935, АМЕИ) и другие предметы.
    Вещи, собранные в селениях на р.Уссури, функционально универсальны: женская одежда из рыбьей кожи, украшенная орнаментом из растительных красок, обувь из оленьей шкуры, кисеты для хранения табака, силки для соболя и другие вещи (Кaт. № 70/948 – 70/956, 981, АМЕИ). На р.Уссури известны были селения нанайцев и удэгейцев. Неизвестно в каких именно селениях побывал исследователь. По аналогии предметы можно отнести к нанайской культуре.
    В тунгусской коллекции оказались и уильтинские (орокские) предметы, собранные на северо - восточном побережье Сахалина. Например, коллекция лечебных амулетов из оленей ровдуги (Лауфер, 1900, 350).     
        Коллекция предметов, привезенная участниками Джезуповской экспедиции  с Амура и Сахалина, была уже третьей  по счету в США из этого региона. Для музея она имела большое научное значение – это подлинные оригинальные памятники традиционной культуры коренных народов южной части Дальнего Востока и островного мира. В коллекции представлен срез быта и повседневной жизни общества аборигенов на тот период, когда их культура была жива и не затронута необратимыми изменениями последущей советской эпохи.  По объективным причинам большинство предметов, собранных в конце 19 века, вышли из употребления людей уже к концу 20 века. Навсегда потеряны технологии изготовления многих предметов, утрачен смысл и функции предметов и орнаментов, забыты важные ритуалы. Традиционная культура аборигенов, которую наблюдал Лауфер, исчезла к настоящему времени.
    После окончания Джезуповской экспедиции у Боаса появилась возможность привлечь к интерпретации этой коллекции российского ученого Льва Штернберга, сотрудника музея Кунсткамеры, Санкт-Петербург. По соглашению с директором Кунсткамеры академиком Василием Радловым в 1905 году Ф.Боас пригласил Л.Я.Штернберга для определения обменных коллекций музеев. Российский ученый пробыл в музее Нью Йорка 2,5 месяца. “Верю, что будет замечательная польза для нас пригласить доктора Штернберга детально поработать с айнским и гилякским материалом.”(Боас к Бумпусу, 26 октября 1903, AMЕИ). Действительно, он успел познакомиться с Амуро-Сахалинскими коллекциями, собранными Лауфером и оставил комментарии к некоторым нивхским предметам – лыжам, колыбели, верховым оленьим седлам, гарпуну и другим [9].
        
Трудности и Ненайденное
 
   Некоторые ученые считают, что вклад Лауфера и Фовке в Джезуповскую экспедицию был незначителен (Иноуэ, 2003). Писали о неопытности молодого Лауфера и небольшом количестве собранного им материала. Этим аргументировали приглашение Штернберга написать монографию в издательском плане Джезуповской экспедиции (Каn, 2001, 226 -227).

    Действительно, в работе Фовке and Лауфера имелись «белые пятна», обусловленные разными причинами. Одной из причин можно считать языковой барьер. Они не знали языков местных народов и русский. Пользовались услугами германоговорящих поселенцев и служащих на Сахалине и Амуре. Непрофессиональные переводчики могли неправильно переводить разговоры Лауфера с коренными народами, так как сами зачастую могли не понимать о чем идет речь. “..“дикие” гиляки, живущие по рекам Амгунь и Гарон не говорят по-русски:  и если мы работаем там, мы взять кого-то, кто может переводить.”(Фовке к Боасу, 10 октября 1898, acc.1900-17, AMЕИ).  В те годы аборигены слабо владели русским языком: выразить мысль на русском мог не каждый, к тому же прибавим акцент информантов. Разность в восприятия диалогов, в построении предложений и прочие различия психологии русских и коренных народов очень часто создавали барьеры в коммуникации исследователей и информантов. Такие нюансы известны тем ученым, которые пользуются услугами переводчиков во время полевых работ.
    Этот опыт экспедиции Ф.Боас учел при организации следующей экспедиции в Сибири, в которой участвовали российские исследователи В.Богораз и В.Иохельсон. Он писал Лауферу на Сахалин о рекомендациях профессора Радлова в отношении этих двух исследователей в высшей степени профессионалов, имеющих богатый опыт полевой работы в Сибири. В ответ Лауфер намекнул Боасу “Ваша связь с теми двумя русскими учеными выглядит довольно обещающей, здесь выгодно быть русским.”(Лауфер к Боасу, 2 февраля 1899, acc.1900-12, AMЕИ). Кроме того, профессиональный фотограф Бакстон был командирован вместе с Богоразом в 1900-1901 гг.  На его снимках кроме коренных жителей Сибири запечатлены виды Владивостока. Эта экспедиция хорошо фотодокументирована, в отличие от экспедиции Лауфера и Фовке.
    Критикуют результаты работы Лауфера и в вопросе аудио записей фольклора на языках коренных народов Амура и Сахалина (Inoue, 2003,  ). В одном из писем Боасу и в своем отчете Лауфер писал, что сделал удачные записи песен и фольклорных текстов нивхов, ороков, айнов на фонограф. “С фонографом мне повезло. Я записал гилякские и тунгуские песни. Но зимой эту машину трудно использовать… Обычно требуется более 24 часов разогреть ее до функционального уровня... Я оставил его в Корсакове, хорошо упаковал и отправил его на пароходе в Николаевск.”(Лауфер к Боасу, 2 февраля 1899, acc.1900-12, AMЕИ). Однако при публикации итогов экспедиции Лауфер не ввел в оборот те записи, которые он сделал на Сахалине. Позже он нигде их не публиковал и не ссылался на них (Kendall, 1988, 104). Последующие записи китайских и тибетских песен документированы Лауфером и хорошо известны в науке.
    В ходе нашего исследования в музеях США так и не удалось обнаружить интересующие нас звуковые записи текстов на языках коренных народов Сахалина. Никаких данных о них нет в архиве АМЕИ, в музыкальном архиве университета Индианы, где хранятся все аудио записи, когда либо поступившие в  США. Не удалось найти даже упоминаний об их поступлении в музей после завершения экспедиции, либо о порче или потере при транспортировке, не было сведений и в музейной переписке. Поиски других исследователей также не дали результатов (Keeling, 2001, 280). Возможно, восковые валики разрушились при транспортировке, но это обстоятельство не было зафиксировано. Пожалуй, эта часть работы Лауфера вызывает справедливую критику. Известно, что в разных архивах мира хранятся старые аудиозаписи на языках коренных народов, сделанные в свое время Львом Штернбергом, Брониславом Пислудским и другими учеными. Эти записи являются бесценным памятником исчезнувшей устной речи 19 – начала 20 вв, уникальным научным источником.  
    
Заключение

    Первая экспедиция на Сахалин и Амур американского музея естественной история в рамках Северо-Тихоокеанской экспедиции состоялась.  Безусловно, в экспедиции было много упущений и недостатков: в организации сбора материала, в обеспечении фотодокументирования занятий  и селений аборигенов, в сохранении фольклорных записей, сборе антропометрических данных. Тем не менее, нужно признать, что Лауфер провел экспедицию весьма продуктивно в течение немногим более года. Едва ли за это время можно было сделать больше при той подготовке исследователя и низком уровне развития  коммуникаций в регионе. В отличие от  известных исследователей коренных народов Дальнего Востока Штернберга и Пилсудского, приобретавших годами свой опыт в изучении жизни, языков и религии аборигенов острова, у Лауфера не было многолетнего опыта полевой работы. У него был лимит времени, а задачи ставились  сложные и обширные.
    Нельзя забывать, что Нижний Амур и Сахалин – один из плотно населенных районов Северо-Восточной Азии. На относительно небольшой территории проживают десять коренных народов, два из которых нивхи и айны, совершенно обособленны в лингвистическом и культурном отношении. Лауфер один без спутников и помощников провел исследования среди семи народов! Тогда как участники других экспедиций исследователи в течение полутора лет от одного до трех народов.
    Боас также считал, что экспедиция Лауфера состоялась. Основные задачи, которые он ставил перед участниками, были выполнены: Лауфер собрал этнографические, лингвистические данные,  этнографические коллекции  у народов региона и этим внес посильный вклад в изучение коренного населения российского Дальнего Востока. Район Приамурья и Сахалина только начал изучаться  российскими и иностранными учеными, многие вопросы оставались еще не исследованы.
    Несколько месяцев исследований Лауфера не могли разрешить глобальные научные проблемы. Он лишь создал базу для продолжения исследований – собрал и опубликовал обширную информацию, поставил много вопросов в науке. Его коллекции содержат уникальные предметы, которые дали возможность другим исследователям изучать этнографию региона. Благодаря усилиям Лауфера сто лет назад, в настоящее время часть этнографических коллекций Нижнего Амура и Сахалина выставлена в экспозиционном холле музея для обозрения посетителей. У современных ученых есть возможность продолжить изучение исчезнувшей культуры коренных народов Приамурья и Сахалина на этих коллекциях АМЕИ.
    Современные исследователи считают, что Боас был недоволен результатами Амуро-Сахалинской экспедиции особенно в сравнении с экспедицией и публикациями Богораза и Иохельсона. “Вклад Лауфера в этой же серии был ограничен тонким эссэ по декоративному искусству амурских племен. Во время пребывания в Нью Йорке в 1902-04  Богораз и Иохельсон несомненно говорили Боасу о большом исследовании Штернберга в том же регионе, где Лауфер работал с такими ограниченными результатами.”(Kan, 2001, 226). Возможно, отчасти два успешных исследователя повлияли на мнение Боаса. Однако в 1901-1904 годах Лауфер работал в Китае по другому проекту и комплектовал тибетские и китайские коллекции для музея (Вronson, 2003, 118). Еще и поэтому Боас пригласил Штернберга участвовать в публикации Джезуповской экспедиции. Как следует из последующей корреспонденции двух ученых, Боас предложил Штернбергу написать общую работу по этнографии коренных народов Амура и Сахалина в рамках издательской программы Джезуповской экспедиции. На последующих встречах во время международных конгрессов и обсуждениях в письмах вырисовалась тема монографии Штернберга «Гиляки и их соседи», которая с течением времени сузилась до «Социальной организации гиляков». Рукопись, подготовленная Штернбергом еще при жизни, по разным причинам не была опубликована, а пролежала в музее много десятилетий, увидев свет лишь на исходе 20 века. (Штернберг, 1999) [10].
     Для Лауфера очевидно экспедиция стала своеобразным мостом в большую науку. Он приобрел полезный опыт полевой работы, навыки общения с информантами. Выявив очевидное китайское влияние в культурах коренных народов, по предложению Боаса Лауфер затем продолжил изучение культуры Китая и Тибета. Он провел в Китае экспедиции в 1901-1904 и в 1908-1910 годах (Kendall, 1991, 383).  На этом поприще он достиг значительных успехов: ему удалось собрать большую коллекцию предметов по культуре народов Китая и Тибета для музейного собрания, подготовить множество публикаций. В научном мире Бертольд Лауфер известен как синолог с весомым научным наследием: более 200 опубликованных статей и 33 монографии (Иноуэ, 2003). Много позже в начале 1930-х годов Лауфер написал теоретические статьи о шаманизме, об оленеводстве у народов Евразии, о грамматике айнского языка, в основе которых лежали оригинальные сахалинские материалы  именно периода Джезуповской экспедиции. Сахалин и Амур для этого ученого, как и для многих других,  явились замечательной школой и научной лабораторией.
    Таким образом,  молодой начинающий ученый без опыта полевой работы, практически без помощников, в ограниченное время постарался выполнить все основные задания научного руководителя. Он сделал Амуро-Сахалинскую экспедицию результативной – собрал коллекции, научную информацию, фотографии, подготовил и опубликовал научные статьи по итогам своей поездки на Дальний Восток. Тем самым Б.Лауфер внес свой вклад в изучение народов Приамурья и Сахалина, в развитие антропологии и музея.

Примечания:

[1]. Исследование автора по проекту «Native People of Sakhalin: Legacy for the Future» продолжалось в Американском музее естественной истории (American Museum of Natural History) в Нью Йорке с декабря 1998 по октябрь 1999 года при финансировании Lincoln Ellsworth Foundation. Автор статьи выражает благодарность сотрудникам отдела антропологии и отдела грантов и стажировок АМН за возможность проведения исследований в музеях США. Особая благодарность Лорел Кендалл, Алексии Блок, Брусу Гранту, Анн Райт-Парсонс, Дайан Байнем и многим другим. Благодарю за помощь и поддержку моих исследований Игоря Крупника, Николая Вахтина, Сергея Кана.
Краткие итоги исследования опубликованы:  Роон Т.П. Коллекции народов Амуро-Сахалинского региона в музеях США.//Известия Института наследия Бронислава Пислудского.  № 4, Южно-Сахалинск, 2000, сс.139-157

[2]. В публикациях последних лет выявлены две версии по данному вопросу: первая - идея организации экспедиции принадлежала Ф.Патному, вторая - идея  принадлежала Ф.Боасу  (S.Freed, R.Freed, Williamson, 2003, 89; Vakhtin, 2001, 74). В результате недостатка информации о деятельности и роли Патнома в американской антропологии данный вопрос требует дополнительных исследований.

[3]. В советской научной литературе информация о Джезуповской экспедиции фрагментарна. Нет обобщающих исследований на данную тему. Научному наследию Б.Лауфера и его экспедиции на Амур и Сахалин посвящены следующие статьи: Демидова Е.Г. Сведения об ороках в трудах Лауфера.//Культура народов Дальнего Востока: традиции и современность. Владивосток. 1984, с. 194; она же: Исследования Бертольда Лауфера на Сахалине.//Культура народов Дальнего Востока СССР. Владивосток, 1979, с.116-122; В зарубежных исследованиях также немногие ученые обращались к научному наследию Лауфера и Фовке в области изучения культуры народов Сахалина и Амура (Kendall, 1988).

[4]. Коллекция была принята Боасом, на документах стоит его подпись (VanStone, 1985). Следует упомянуть важный и несколько мистический момент в связи с Погосской коллекцией в Филд музее Чикаго. В коллекции имеются отдельные предметы, не принадлежащие культурам народов Приамурья и Сахалина. Возможно, что часть предметов этой коллекции собрал у айнов и нивхов на Сахалине Л.Я.Штернберг в 1892 году. Он, отбывая административную ссылку на острове, занимался изучением коренных народов, предпринял перепись местного населения, собирал коллекции национальных предметов для Сахалинского музея и, по сообщению самого Штернберга, для Чикагской выставки, опубликовал первые статьи по этнографии сахалинских нивхов. При посещении AMNH в 1905 году Штернберг специально ездил в FCMNH Чикаго, чтобы удостовериться, те ли предметы хранятся в Погосской коллекции, которые он собрал много лет назад. Однако по разным причинам Штернбергу не удалось посмотреть предметы Погосской коллекции. До настояшего времени не представляется возможным идентифицировать нивхские или айнские предметы, как собранные Л.Я.Штернбергом, поскольку не указана информация о собирателе, место и время сбора предметов.

[5]. Китайские памятники на Тырском утесе при впадении р. Агунь в Амур были обнаружены в 1856 году. Интерес к китайским памятникам был большой. Огромные камни с надписями на трех языках, в том числе древнекитайском, позже были вывезены в музей Владивостока, где их и увидели путешественники Джезуповской экспедиции. Лауфер предложил Фовке исследовать место памятника. “Other remains are likely to be discovered at this place.”(Laufer to Fowke, June, 29, 1898, acc.1900-12, AMNH). В настоящее время, судя по реконструкции, там располагался китайский храм 13 века, что свидетельствует о давнем влиянии китайской культуры на культуры коренных народов  Нижнего Амура, а также памятник 17 века. (В.В.Попов. Новое о тырских памятниках//Вестник Сахалинского музея. № 3, Южно-Сахалинск, 1996, с. 414-418).

[6]. В настоящее время не обнаружено прямых свидетельств о том, что спутником и переводчиком Лауфера в путешествии на северо-восток острова был Фридрих Клейе, немец, долгое время живший на Сахалине. Эта подсказка обнаружена В.М.Латышевым в письме Б.О.Пилсудского к Л.Я.Штернбергу, которое цитируется в данной статье (Б.О.Пилсудский. "Дорогой Лев Яковлевич…" (Письма Л.Я. Штернбергу. 1893–1917 гг.). Южно-Сахалинск, 1996. С.309).  

[7]. К.Иноуэ, профессор Славянского Центра Хоккайдского университета, во время встречи с профессором Д.Икегами и Т.Роон в Саппоро в октябре 2003 года задал вопрос об истории маньчжурского документа в Японии. Профессор Икегами ответил, что маньчжурский документ из Наёро хорошо известен в Японии.  В настоящее время он хранится в Северной коллекции документов в библиотеке Хоккайдского университета.

[8]. Некоторые ученые предполагают, что монография «Гольды» не была написана Лауфером и поэтому не была опубликована в трудах Джезуповской экспедиции. Поэтому Боас обратился к Штернбергу с предложением участвовать в публикации результатов экспедиции. Его кандидатура, как ученого с многолетним опытом полевых исследований среди народов Сахалина и  Амура, выглядела предпочтительней в сравнении с молодым Лауфером.(Кан, 2001, 228)

[9]. Штернберг работал с предметами коллекции и составил комментарии к нескольким из них на трех с половиной листах. Например, комментарии к нартам. “Dog sledge of the Gilyak, the true inventors of that extremely original type, and from the latter transferred to the neighbouring tribes, the Ainu, Golds, Oroches. Their construction is characterized by vertical stanchions…by wooden nails, narrow runners bent upsides at both ends and terminating with bones. Extremely narrow, light and  instabile  but for that perfectly fitted to cross the roads of  the sloping sea shore..”(Shternberg, AMNH).   Он был занят также отбором обменных предметов для Кунсткамеры. Боас и Штернберг обсуждали возможности участия последнего в программе публикаций Джезуповской экспедиции (Кан, 2001, 228). Действительно, Штернберг имел богатый материал и опыт полевой работы с коренными народами юга Дальнего Востока, поскольку начал научную работу еще во время ссылки на Сахалине (1889-1897). В те же годы он опубликовал  работы по культуре, социальной организации и фольклору нивхов.  

[10]. Вопросу о том, почему рукопись Штернберга «Социальная организация гиляков», так и не была опубликована в материалах экспедиции, посвящены исследования американского ученого Сергея Кана. См.Kan, Sergei, The “Russian Bastian” and Boas Why Shternberg’s “The Social Organization of the Gilyak” Never Appeared Among the Jesup Expedition Publications.” In: Gateways: Exploring the Legacy of the Jesup North Pacific Expedition, 1897-1902, Washington. 2001, p.217-248.  В архиве АD АМNН хранятся четыре перевода этой рукописи с русского на английский, сделанные в разное время разными исследователями. Они пытались адаптировать текст к публикации. Свой вариант пубдикации с редактированием, предисловием и послесловием подготовил в 1999 году  молодой антрополог Брус Грант, который проводил исследования у нивхов (гиляков) Сахалина в начале 1990-х годов.

Архивные источники:

Переписка Лауфера. Acc. № 1900-12. Американский музей естественной истории (АМЕИ) - American Museum of Natural History (AMNH). Anthropology Department Archives.
Переписка Фовке. Acc. № 1900-17. Американский музей естественной истории (АМЕИ) - American Museum of Natural History (AMNH). Anthropology Department Archives.
Boas correspondence. Американский музей естественной истории (АМЕИ)- American Museum of Natural History (AMNH). Anthropology Department Archives.
Письмо Ф.Патнома к A.Джеймсу (Putnam  to James, March, 20, 1896. Acc. № 1898-17 American Museum of Natural History (AMNH). Anthropology Department Archives)
Письмо А.Джеймса к Ф.Патному (Letter A.James to F.Putnam August, 21, 1896. Acc. № 1898-17American Museum of Natural History (AMNH). Anthropology Department Archives)
Архив Лауфера (Laufer Archive, Box “Letters” Field Museum of Natural History (FMNH), Anthropology Department Archive)
Фотографии гиляков (Photographs of Gilyaks (Laufer), АМNН, Library’s Special Collections)
Фотографии Герарда Фовке (Photographs by Gerard Fowke, АМNН, Library’s Special Collections)

Литература:

Bronson, Bennet.  2003   Berthold Laufer. //Curators, Collections, and Contexts: Anthropology at the Field Museum, 1893-2002,  Fieldiana. Anthropology, New Series, №. 36. Department of Anthropology Field Museum of Natural History, Chicago.pp.117-126

Cole, Douglas. 2001 The Greatest thing undertaken by any Museum? Franz Boas, Morris Jesup and the North Pacific Expedition. // Gateways: Exploring the Legacy of the Jesup North Pacific Expedition, 1897-1902, Washington.

Freed, Stanley, Freed Ruth and Laila Williamson   2003    The Jesup Expedition and Its Analogues: A Comparison //Constructing Cultures Then and Now. Celebrating Franz Boas and the Jesup North Pacific Expedition. Washington. Editors Laurel Kendall and Igor Krupnik

Демидовa Е.Г. 1979  Исследования Бертольда Лауфера на Сахалине.//Культура народов Дальнего Востока СССР. Владивосток, с.116-122;

Демидова Е.Г. 1984 Сведения об ороках в трудах Лауфера.//Культура народов Дальнего Востока: традиции и современность. Владивосток, с. 194;

Dorsey George A. 1900 The Department of Anthropology of the Field Columbian Museum – A Review of Six Years//American Anthropologist, N.S. 2, 247-265

Inoue, Koichi. 2003   F.Boas and an “Unfinished Jesup” on the Sakhalin Island on B.Laufer and B.Pilsudski.//Constructing Cultures Then and Now. Celebrating Franz Boas and the Centenary of the Jesup North Pacific Expedition, 1897-1902. Washington. Editors Laurel Kendall and Igor Krupnik
 
Kan, Sergei, 2001  The “Russian Bastian” and Boas Why Shternberg’s “The Social Organization of the Gilyak”Never Appeared Among the Jesup Expedition Publications.” In: Gateways: Exploring the Legacy of the Jesup North Pacific Expedition, 1897-1902, Washington. p.217-248.  

Kendall, Laurel. 1988  Young Laufer in the Amur// Crossroads of Contenets. Cultures of Siberia and Alaska. Smithsonian Institution, pp.

Kendall, Laurel.  1991  Laufer, Bertold. International Dictionary of Anthropologists. New York & London.

Kelling, Richard  2001 Voices from Siberia. Ethnomusicology of the Jesup Expedition. In: Gateways: Exploring the Legacy of the Jesup North Pacific Expedition, 1897-1902, Washington, pp.279-296

Laufer, Bertold.  
1899    Laufer’s ethnologische Forschungen auf der Insel Sachalin. Globus, Bd.LXXVI, 36, Braunschweig
1899    Ethnological Work on the Island of Saghalin. Science, N.S. vol.IX, no.203, Washington,  pp.732-734
1899    Petroglyphs on the Amoor. American Anthropologist, N.S. vol.1: 746-750
1900    Preliminary Notes on Explorations among the Amoor Tribes.  American Anthropologist, N.S. vol. 2: 297-339
1900   Die angeblichen Urvolker von Yezo und Sachalin. Centrablatt fur Anthropologie, Ethnologie und Urgeschichte. Jena. Pp.321-330    
1901    Felszeichungen und Ussuri. Globus, Bd.LXXIX no.5. Braunschweig. Pp. 69-72
1902    The Decorative Art of the Amur Tribes (Publications of the Jesup North Pacific Expedition, vol.IV part I., Memoirs of the American Museum of Natural History, vol.VII. 86 p.
1917    The vigesimal and decimal systems in the Ainu numerals, with some remarks on Ainu phonology. Journal of the American Orient Society, 37. Baltimore. Pp.192-208
1917   The Reindeer and Domestication.  Memoirs of the American Anthropological Association, vol. 4. no.2. Pp.91-147

Латышев В.М. 1996 Сахалинские университеты// В кн. Бронислав Пилсудский «Дорогой Лев Яковлевич…»  Южно-Сахалинск. С.17.

Пилсудский Б.О. 1996 "Дорогой Лев Яковлевич…" (Письма Л.Я.Штернбергу. 1893-1917 гг.) Южно-Сахалинск. Составление, подготовка к публикации, вступительная статья и комментарии В.М.Латышева.

Попов В.В. 1996  Новое о тырских памятниках//Вестник  Сахалинского музея, № 3, Южно-Сахалинск.

Шренк Л. 1881  Об инородцах Амурского края. СПб, т.1

Штернберг Л.Я. 1893 Сахалинские гиляки//Этнографическое обозрение Штернберг Л.Я.  1893 Заметки о сахалинских гиляках// Тюремный вестник. СПб...№9.С.342-361; №10.С.390-412

Shternberg, Lev, 1999. The Social Organization of the Gilyak. Bruce Grant, editor. Anthropological Papers of the American Museum of Natural History, 82, New  York.

Vakhtin, Nikolay.  2001 Franz Boas and the shaping of the Jesup Expedition Siberian Research, 1895-1900. In: Gateways: Exploring the Legacy of the Jesup North Pacific Expedition, 1897-1902, Washington.  

Van Stone James W. 1985 An Ethnographic Collection from Northern Sakhalin Island.// Fieldiana, Anthropology, New Series, № 8.

Willey, Paula  2001  Photographic Records of the Jesup Expedition. A Review of  the AMNH Photo Collection. In: Gateways: Exploring the Legacy of the Jesup North Pacific Expedition, 1897-1902, Washington, pp.317-326


______________________
Роон Татьяна Петровна, кандидат исторических наук, директор Сахалинского областного краеведческого музея, ведущий научный сотрудник Института наследия Бронислава Пилсудского.



T.P. Roon
The Jesup North Pacific Expedition on Sakhalin and Amur Region. (1898-1899)

 (Summary)

The article devoted to the results of the Jesup North Pacific Expedition (JNPE) on Sakhalin and Amur regions. The first section of the paper reviews background of the trip and fieldwork conducted two researches Berthold Laufer and Gerard  Fowke which studied archaeology, anthropology  and  cultures of the Indigenous People of this region in 1898-1899. The second section deals with Laufer’s  ethnographic collections belonged  to Nivkh, Uilta, Evenki, Ainu, Nanai, Negidal and other people. All collections JNPE including correspondence, photo   collections and JNPE Archives keeps in the American Museum of Natural History, New York, USA.